viacheslav_sn

Вячеслав Новицкий

21 июня 2017

F
Мы привыкли считать конкуренцию безусловно положительным явлением. Невидимая рука рынка, рыночное равновесие… В Министерстве экономического развития есть целый департамент, развивающий конкуренцию, Антимонопольная служба следит, чтобы конкуренция сохранялась. Однако, к сожалению или к счастью, со временем содержание явлений этого мира меняется и то, что развивало, становится тормозом развития. И это особенно актуально для России, проигрывающей в хлам конкуренцию с Китаем и другими странами с дешевой рабочей силой.

Конкуренция создает рыночное равновесие. Это такой баланс спроса и предложения, при котором ресурсы распределены оптимальным образом. Точка на графике отношения цены и количества товара в месте пересечения кривой спроса и предложения. Действительно оптимальный вариант — с одной стороны, полностью удовлетворяющий потребность в товаре, с другой стороны, отвлекающий на его производство наименьшее количество ограниченного ресурса.Так и работает «невидимая рука».

Тем не менее, в этой конструкции есть одна маленькая проблема: при неограниченном количестве производителей, они в точке рыночного равновесия «доконкурируются» до того, что останутся совсем без прибыли. Прибыль — это тоже «лишний» ресурс, затрачиваемый сверх оптимального. Экономисты очень гордятся в своих учебниках, что совершенная конкуренция не предполагает прибыли, расходы и доходы равны.

Между тем, предпринимателям прибыли хочется. И чем больше — тем лучше. Поэтому они рыночное равновесие страшно не любят и всеми силами стараются его нарушить. Для этого они делают очень изящный ход: исключают свой товар из конкуренции, сообщая ему новые свойства и, тем самым, получают новый товар, который производится только одними ими. Например, чайник и электрический чайник — товары принципиально разные. Тот производитель, который решил выпускать электрический чайник, получил неограниченный (с некоторыми несущественными в данном случае оговорками) рынок для своего товара. И пока конкуренты разбираются и налаживают технологию, чтобы рыночное равновесие восстановить (на самом деле чтобы тоже успеть заработать, а это возможно только до восстановления рыночного равновесия), он получает свою прибыль.

Это тоже конкуренция, она хорошо известна экономистам и получила название «монополистической». Как правило, монополистическая конкуренция и есть основной, самый распространенный ее тип. Зимняя резина с пупырышками или с зазубринками. Зубная паста очищающая или борющаяся с кариесом. Прокладки с крылышками или без крылышек. По сути, каждый производитель создает свой уникальный товар и воюет за рынок для него. Впрочем, некоторые товары все равно похожи, так что конкуренция сохраняется. Монополистическую конкуренцию также считают положительным явлением, потому что именно благодаря ей существует такая штука, как прогресс.

Однако придание новых потребительских свойств товару влечет за собой дополнительные затраты, чаще всего он становится дороже. В то же время товар с новыми свойствами не сильно отличается от обычного товара, прибыль по которому уже «растворена» существующей конкуренцией по нему. Для того, чтобы потребитель перешел от обычной зимней резины к зимней резине с пупырышками, цена не должна сильно отличаться — и тогда прибыль получается только если продавать значительное количество товара. «Настройки» утончаются, прибыль опять минимизируется, а если достаточное количество не продать — вместо прибыли возникают убытки.

Впрочем, процесс может быть и обратным. Предприниматель находит возможность для улучшения потребительских свойств, связанную не с удорожанием себестоимости, а, наоборот, с ее удешевлением. Именно такие истории любят рассказывать сторонники конкуренции. Что же, ничего страшного — в долгосрочном периоде это удешевление повторяют конкуренты, так что равновесие опять восстанавливается. В данном случае этим явлением можно пренебречь, поскольку «упрощение» имеет свои пределы, даже если «упрощается» качество, вместо натуральных продуктов начинают использовать отходы с искусственным усилителем вкуса и т.п.

Так предприниматель оказывается между двух огней, он постоянно вынужден жертвовать прибылью. Его заработок носит случайный характер, поскольку существует только в краткосрочном периоде и обязан своим существованием риску и конъюнктуре. Если прибавить сюда государство, с ужасом наблюдающее как предприниматели разоряются один за другим, не выдержав конкурентной гонки, и пытающееся недостаток прибыли (а иногда и просто дохода) своему предпринимателю возместить, мы получаем современную экономику: нулевой рост и зависимость предпринимателя от государства, возмещающего ему недостаток средств под разговоры о том, что нельзя убивать курицу, несущую золотые яйца.

Каким может быть решение данной проблемы? Оно очевидно, если описывать экономическую модель с поставленными здесь акцентами: нужно развивать не конкурентную среду, а… монополию. Монополия получает прибыль, собирая сливки от собственной исключительности. Монополии бывают двух типов, один из которых нам неважен, поскольку есть продукт случайно сложившихся звезд на небе, зато второй — естественная монополия. В чем суть «естественности»? В том, что, в силу капиталоемкости производства, одновременно два производителя существовать на рынке не могут: т.н. «входные барьеры» не дают.

Конечно, если развивать естественные монополии в рамках замкнутой государственной экономической системы, получится не очень хорошо. Они «высосут» из экономики все ресурсы, и будет, например, сплошная электроэнергия вместо широкого выбора разнообразных товаров. Однако никаких замкнутых экономических систем в пределах одного государства больше нет. Рынок стал полностью глобальным — собственно, поэтому утомленный конкуренцией предприниматель убежал в Китай на рабочей силе экономить. И вот если выходить на этот глобальный рынок целым государством, концентрирующим ресурс на создании естественных монополий (это в идеале, но можно и такие, которые до «естественных» не дотягивают, тут принцип — чем меньше конкуренция, тем лучше) — кое-чего в плане роста благосостояния граждан этого государства, добиться возможно.

Примерно как с «нефтяной иглой», только таких игл будет больше, чем одна.

P.S. Интересно, насколько справедливо считать оптимальным распределением ресурсов ситуацию, когда ради цены жертвуют качеством и ту же колбасу вместо мяса делают из сои и отходов?
Похоже, инсайды не врут — соревнование за звание премьер-министра, конкурсной работой для которого является проект вывода экономики из кризиса, действительно идет. Очень трагическое соревнование! Призом в нем будет ненависть и презрение соотечественников, личное разочарование и вхождение в историю в качестве неудачника и виновного во всех смертных грехах. Но это в долгосрочном периоде, а в краткосрочном — Власть, возможность распоряжаться бюджетом, интервью, перелеты бизнесджетами, восхищение и подобострастие подчиненных. На этот праздник жизни перед потопом я не приглашен, поэтому не имея никаких обязательств перед организаторами, зато имея оплаченный билет, пусть и на скромные места, позволю себе несколько хамских выкриков с галерки.

Я все думал, как лаконично сформулировать главное противоречие этого конкурсах. Сужал, расширял, обобщал. В конце концов, понял, что противоречие надо разделить на субъективное и объективное.

Субъективное: В конкурсе на спасение экономики участвуют ровно те, кто довел ее до нынешнего состояния. Здесь комментариев не требуется, только сочувствие к жюри. Или злорадство.

Объективное: Средством спасения предлагается то, что явилось средством гибели.

Учитывая однородность происхождения конкурсантов, их программы не сильно различаются по форме, ну а базис у всех абсолютно идентичен. Прорыв видят в развитии частного предпринимательства в инновационной сфере. «Путин заболел цифровой экономикой» — но лучше бы он заболел аллергией на бездарностей, каждый раз втирающих ему ровно то, о чем он думал сегодня за завтраком. Тогда в стране действительно была бы хоть какая-нибудь стратегия развития, а не волочение за модными трендами из околонаучной вау-прессы.

Теперь по сути. Мысль, что «требуется развивать предпринимательство» вовсе не свидетельствует о том, что требуется. Она свидетельствует о том, что предпринимательство не развивается. Что требуется его развивать — надо еще доказать. В том числе, тщательно изучив методы этого развития. Метод развития у государства может быть только один: государственное финансирование.

Хорош этот метод? Надежен ли он? Как я помню, в 90-е очень много было потрачено усилий, чтобы доказать вредность зависимости бизнеса от государства. Кажется, теми же самыми людьми, которые сегодня предлагают «развивать» образование и науку (то есть давать государственные деньги предпринимателям в области науки и образования). Люди просто сделали круг от горбачевской «многоукладной» экономики к рынку и вернулись к горбачевской «многоукладной» экономике. Впрочем, тогда не было столько специальных терминов для описания производства частных полиэтиленовых пакетов из государственного сырья на государственном химическом заводе. Обошлись без пропагандистской риторики Школы Сколково. Такова ирония интеллектуального банкротства: принцип остается, но облекается в трескучие словечки типа «госкорпораций по развитию», «технопарков», «инвестиционного финансирования» и т.п. Хотя разговоры про необходимость приватизации, по инерции, продолжаются до сих пор. Зачем приватизация, если все равно все на государственную помощь будут жить? И чем здесь приватизация отличается от неприватизации?

Идеологи многоукладной экономики, завернутой в бумажку англицизмов, ссылаются на зарубежный опыт. Характерная фраза Варламова, в которой помещается вся глубина вопроса:

«Настоящие проблемы Хьюстон переживал в 80-е, когда на фоне нефтяного кризиса город потерял 220 тысяч рабочих мест и мог просто вымереть, как Детройт. Его спасла ускоренная диверсификация экономики: зависимость от «нефтяной иглы» снизилась вдвое (с 87 до 44%), а основной упор делается на аэрокосмическую отрасль и здравоохранение.» ссылка

Действительно, Obamacare — тоже примерно из этой многоукладной темы полиэтиленовых пакетов на государственном заводе. Правда, медицинские технологии предполагают сложное производство и многопрофильность, то есть оборот государственных средств и, соответственно, хороший мультипликатор, в отличие от кудринского образования, в котором, кроме строительства корпусов университетов и зарплат учителям, оборачивать деньги особо негде. Но — «ученик не выше своего учителя». Америка же таким учителям предпочла Трампа, пообещавшего Obamacare отменить. Правда, так и не отменил, потому что обещать одно, а сделать — совсем другое. Без обильных государственных потоков все высокие технологии здравоохранения и космоса загнутся, и никакой «диверсификации экономики» не останется.

Но есть ли вообще альтернатива всему этому несчастью (в отличие от Америки, уже раз нами пройденному), готовому авторитетно обрушиться на наши головы? Конечно, есть! Прогресс не остановить, а, значит, не остановить и рост производительности труда. А рост производительности труда — это большее количество созданных предметов потребления при тех же самых усилиях. То есть экономика должна расти, она не может не расти — и она непременно расти будет! Если конечно, закрыть эту бездонную дыру под названием «развитие предпринимательства», которая всасывает в себя большую часть результата труда современного человечества и складывает его в оффшорах или распыляет на эксклюзивные предметы роскоши. И готовится, подстегиваемая заблудившейся топовой экономической наукой, всасывать вообще все.

Откуда вообще взялась идея, что развивать предпринимательство — это правильно, ведь еще недавно царила риторика здоровой конкуренции и выживания сильнейшего, что слабое должно отмереть? В этом проблема экономики как науки: экономистам платят большие деньги за конкретные решения, а не за открытия. Вот экономисты решения и выдают. А что может быть для государственного чиновника, оплачивающего экономистов, более интересного, чем оплачивать частное предпринимательство? Особенно с девизом «ошибаться можно»?

Глубокую яму себе копают чиновники! Но это опять к вопросу сочувствия или злорадства к жюри конкурса на звание премьер-министра России.
В воскресенье все возмущались, как грубо и беспардонно государство вторгается в частную жизнь граждан, буквально во все ее сферы, вплоть до задержания юных дарований, читающих наизусть Гамлета на Арбате. К вечеру понедельника общество стало возмущаться, что государство никак не участвует в нашей и жизни и даже не предупреждает эсэмэсками об урагане.

А вчера, на пути по своему обычному маршруту, мне удалось снять вот это видео . Позавчера и все прошлые дни ее здесь не было, что говорит о том, что тренд прекрасно улавливается заинтересованными.

В связи с этим вспомнилось, как лет пять назад Интернет заполонили леденящие кровь истории про то, как нищие используют детей — как дают им снотворное, чтобы они спали и не капризничали, как «арендуют» их у алкоголиков, обмениваются ими и прочее в этом роде. Общественность тогда бурлила, мнение было однозначным, так что полиция (тогда, кажется, еще милиция) на сигналы бдительных граждан реагировала как надо, и через некоторое время попрошаек с детьми не стало.

Это я к тому, что государство нам не заменит нас самих, как бы мы этого не желали. Государство — очень грубая, неповоротливая, и даже безжалостная машина, реагирующая скупо, так что на всех все равно не хватает, но от души, так что мало тем, кому хватило, не кажется. Все это мыслители и философы подметили еще очень давно, определив, что государство неизбежно, но чем его меньше в повседневной жизни, тем лучше.

Еще одна забавная иллюстрация текущего общественного противоречия между желанием перекладывать ответственность и смутным осознанием исходящей от этого опасности, произошла со мной также на днях. В это же воскресенье состоялся велопарад, ради которого перекрывали Садовое кольцо. Сделано было довольно толково: участники собирались на улице Сахарова, на которую въезд со стороны Садового был ограничен, так что въезжали все с одной стороны, а выезжали с другой, прямо на Садовое. Было аккуратно и без столпотворений. Однако в какой-то момент ситуация изменилась. Велопарад, в конце концов, весь выехал с Сахарова на Садовое, проехал круг (а многие и не один), и вернулся обратно. Здесь он встретился с по-прежнему ограниченным въездом на Сахарова: чтобы туда вернуться, надо было сворачивать на Каланчевку и делать крюк. Естественно, что гражданам такое странное положение дел показалось дикостью и пара-тройка велосепидистов прорвалась за ограждение, чтобы проехать прямо.

Если бы вы внимательно послушали, что говорил им ответственный за сохранение ограждения полицейский, вы бы многое поняли про соотношение государства и общества! Он возмущался. Он был абсолютно уверен в необходимости ограничения. Он чувствовал себя пастухом, которому доверили ценное, в принципе, стадо, но на редкость глупых баранов, постоянно норовивших то свалиться в какую-нибудь пропасть, то забуриться в лес с дикими волками. Но он был пастухом-профессионалом, уверенным в своих силах и своей миссии, поэтому реагировал на челлендж так, как учат на лидерских курсах для стартаперов. Он знал, что справится — и, в конце концов, несмотря на баранье сопротивление бестолковых, проведет стадо по тем лугам, по которым надо, и вернет в загон в целости, сохранности, с нагулянным, в соответствии с дневными нормами, весом.

Так что полицейским тоже нравится играть в увлекательную инфантильную игру в школу. Только они в ней играют в роли учителей, ставящих двойки, выгоняющих из класса и вызывающих родителей на дом.

Мораль: Отдайте кесарю кесарево, но не пытайтесь его руками делать то, до чего не доходят ваши руки. Кесарь не для этого — и вообще он думает, что это мы для него.
Надо жить по закону, а не по понятиям! — Такую фразу слышишь сегодня часто — мол, закон попирается, а если закон все начнут соблюдать, будет спокойная и богатая жизнь.

Что ж — 9-тилетнего ребенка на Арбате забрали в полицию в полном соответствии с законом. Очень грамотно, качественно: обнаружив состав административного правонарушения в деянии ребенка, наряд полиции это административное правонарушение пресек, а ребенка доставил в отделение для дальнейшего разбирательства и наказания виновных. Полицейские даже разобрались, что сопровождающая ребенка женщина ему не родственница, следовательно, никаких прав на него не имеет и в машину ее пускать необязательно.  Старались поменьше говорить, чтобы не дать повода для обвинений в нарушении закона при исполнении. Действовали жестко, чтобы не возникло соблазна попытаться ребенка отбить и совершить тем самым уже уголовное преступление. Единственное отступление от закона, которое допустили  — сообщили чужим людям, что ребенка увозят в отдел «Арбатский», тем самым нарушив его права.

Как бы ситуация развивалась по понятиям? К участку был бы прикреплен конкретный полицейский, который бы его знал как свои пять пальцев, понимая, кто на нем появляется и на что способен. Увидев нового ребенка с сумкой для сбора денег, он бы подошел и выяснил, что этот ребенок здесь делает. В женщине, сопровождающей ребенка, он легко бы узнал именно женщину, сопровождающую ребенка, и не тратил бы силы на выяснения, в каких родственных отношениях она с ним состоит. Просто потому что по женщинам видно, когда они сопровождают детей. Дальше он бы за «мзду малую» взял на себя труд опекать этого ребенка, защищать его от шпаны, имеющей свои виды на сумку для денег, либо делал это без всякой мзды, в зависимости от обстоятельств и внутренних убеждений на этот счет.  Вполне стандартная ситуация, известная как по книгам классиков, так и по другим многочисленным свидетельствам.

Кто виноват, что по закону получается хуже, чем по понятиям? Здесь у общества тоже есть, как ему кажется, готовый ответ: законы надо принимать нормальные! Правильно. Но каким бы мог быть нормальный закон в данной конкретной ситуации? Что нельзя попрошайничающих детей забирать? Примите такой — и завтра все общественные места наводнят дети-попрошайки, причем, учитывая возможности этого бизнеса, большинство из них будет принуждаемо. И полиция будет разводить руками, а общество пылать праведным гневом и требовать защитить детей.

Вопрос, на самом деле, не простой, один из центральных в общественной сфере. Закон приходит тогда, когда по понятиям уже не могут. Чем закон отличается от обычая? Только одним: его исполнять заставляют. Обычай же — дело добровольное. Соответственно, закон всегда хуже, несовершеннее, чем обычай. При обычае люди творчески подходят к тому, чтобы его соблюдать, а при законе — творчески подходят к тому, чтобы его нарушать. Возникает состязание между законодателем и исполнителями закона: исполнители ищут новые лазейки и несовершенства, законодатель эти лазейки и несовершенства старается закрывать. Естественно, всегда опаздывает, так как изначально находится в роли догоняющего. Кроме того, законодатель один, а исполнителей много,  коллективный разум легко побеждает индивидуальный. То есть, если закон соблюдать не захотят — его соблюдать не будут. Ну, а сила, «выделенная» на его соблюдение, тоже не пропадет, будет применена кому-нубудь на пользу. Как говорят теоретики государства и права, закон все равно держится на готовности исполнять его добровольно. 

Здесь мы подходим, наконец, к основной проблеме (противоречию) нашего существования в нашей стране на конкретном историческом этапе. Противоречие формулируется просто: мы все очень хотим и требуем, чтобы другие соблюдали закон. В то же время себе мы позволяем закон нарушать. «А куда ставить, если все парковки заняты? Пусть ОНИ построят парковки!» «Если я заплачу все налоги — я разорюсь! Буду платить «серую» зарплату, пусть они примут такие законы, чтобы налогов не было!» «Если я не возьму откат — я выпаду из системы, моя карьера закончена. Пусть они…».

И дело вовсе не в том, что ОНИ не должны строить парковки и принимать экономически обоснованные законы. Они должны! Очень должны! Сильно должны! Только ОНИ — это мы. И никто нас не заставит и не научит выполнять законы, кроме нас самих. А когда начнем выполнять — законов и не останется. Они станут не нужны, мы опять вернемся к обычаю. И полицейские ничем, кроме собственного здравого смысла, не будут ограничены при принятии решений по своей компетенции. Дети, знающие наизусть «Гамлета», смогут это знание реализовать во благо себе и обществу. 

И это произойдет обязательно! Вопрос, только, когда: до того, как какие-нибудь страшные испытания нас опять приучат к ценности жизни и ближнего, к тому, что ближний ценен, прежде всего, для нашей же жизни, что жертва ради него оправдывается этой жизнью, а не бездумное расточение ресурса, или после? Обычно человечество по этому кругу и бегает: закон своим приходом предвосхищает хаос, а те, кто потом в этом хаосе выживают — пару поколений живут относительно спокойно. Пока не возникает необходимость в новых законах, которые, впрочем, похожи на старые…

Общественная опасность — не просто красивое выражение. Это базис, на котором строится теория уголовного права. Деяние становится преступлением только тогда, когда оно общественно опасно. Если общественной опасности нет — нет и  преступления.

Как определяется общественная опасность? В континентальной системе права, к  которой принадлежит Россия, она определяется очень просто: Уголовным Кодексом. Статьи УК, описывающие преступления и назначающие наказания, как раз и есть конкретные виды общественно-опасных деяний, сформулированные в зависимости от  характера и степени. 

Человек, незнакомый с уголовным судопроизводством, почувствует здесь определенное несоответствие: термин «общественная опасность» выглядит несколько более широким, чем то, что может быть подробно и исчерпывающе расписано в отдельно взятой книге, даже если эта книга — Уголовный Кодекс. Законодатель об этом знает, именно поэтому установлен значительный промежуток между самой низкой и самой суровой мерой наказания — от года до трех, от 5 до пожизненного и т. д. Кроме того, запрет на наказание без конкретной статьи — очень важная защитная функция того же самого общества, поскольку потенциал общественной опасности произвола репрессивных органов переоценить невозможно. Пусть лучше будет не наказан виновный, чем наказан невиновный — это внешне красивая фраза написана кровью, и очень большой кровью, намного большей, чем любая техника безопасности.

Таким образом, ситуация, когда характер и степень общественной опасности выходят за рамки действующих норм права, вполне возможна. И здесь возникает вопрос: а кто меряет характер и степень общественной опасности? Ну ладно, сделаем поправку на несовершенство мира: кто ДОЛЖЕН мерять? Ответ очевиден: общество и должно мерять. Прекрасно! Но если бы вопрос измерений решался простым большинством, мы бы и в наше время не были лишены захватывающей возможности глазеть на публичные казни, проводимые креативно и с фантазией. Именно поэтому, осознавая свою склонность к примитивной «справедливости», общество, для целей разбора уголовных дел, выделяет из себя судей — квалифицированных людей, имеющих авторитет и максимальную независимость. Здесь, впрочем, тоже пожелания с реальностью расходятся, наглядный пример — судебная система РФ.

РФ не первая: расхождение существует ровно столько, сколько существует судебная система — см. средневековую картинку, как снимают кожу с неправедного судьи. Общество создало дополнительную степень защиты: приставлять к судьям «помощников» — присяжных, судебных заседателей и т.п.

Теперь к делу. Есть пример в истории России, когда в правосудии произошел форменный бардак: некая Вера Засулич, при том, что она сама признавалась в  покушении на убийство, была признана невиновной судом присяжных заседателей. Бардаком это дело посчитало абсолютное большинство профессиональных юристов, но  если вернуться к той самой общественной опасности, мы видим примечательную вещь: общество, в лице присяжных заседателей (и не только присяжных заседателей  — вся российская общественность ликовала от этого приговора) признало неопасным для себя убийство.

Сегодня, хоть, как и всегда «акторы» пытаются выдать общество за  идиотов, говоря, что СМИ неправильно пишут про ловлю покемонов, а судили Соколовского за экстремизм в роликах, происходит нечто похожее. Отлично общество понимает, за что судили Соколовского! Юристы часто забывают, что установление «истины по делу» вовсе не самоцель уголовного процесса, а лишь средство, располагающее к максимально объективной оценке деяния. Оценка же дается в зависимости от степени и характера общественной опасности.

И вот общество считает для себя более опасным суд над Соколовским, чем те  деяния, которые Соколовский совершал. Не привлекать Соколовского к  ответственности, по мнению большинства, составит меньший ущерб общественным интересам, чем суд над ним.

Собственно, в этом вся суть существующего резонанса,  а не в том, виновен на самом деле Соколовский или невиновен, можно судить за атеизм или нельзя. Здесь схожесть с делом Засулич. Континентальная система права не способна переварить этот прецедент, дает сбой и зависает. Отсюда мысль, что условный срок — какой-то там компромисс, хотя это, на самом деле, вариант, не  устраивающий ни одну из сторон. Фактически, общество разошлось со своим уголовным кодексом, списком всего того, что считается общественно-опасным.

Факт общественного кризиса налицо. Между тем, именно в этом факте – и его разрешение. Поступок Соколовского «опасен» не для всего общества, а для отдельной его части.

 

Прежде всего – опасен ли он для верующих? Нет, для верующих, согласно Евангелию, призывающему не судиться с «внешними» в  неправедном «внешнем» суде, суд над Соколовским опасен намного больше, чем то, что он делал. Большинство верующих этот момент прекрасно осознают, просто не  утруждая себя оценкой поведения «церковных уполномоченных», а из этого создается впечатление, что верующие «за».

 

Неверующим вообще все равно. 


Кому тогда опасен Соколовский, кто его осуждает, прикрывшись интересами верующих? Да все те же лица: элита, возникшая на базе растаскивания изначально общественной собственности. Такая элита вынуждена прикрываться общественным интересом, хотя, на самом деле, существует вопреки ему. И ей важен вовсе не конкретный Соколовский, а возможность, прикрывшись, обеспечивать собственное существование.  

 

Общество прекрасно разобралось в ситуации и  жалеет Соколовского вовсе не потому (или вопреки тому), что он хулиган или прочее в этом роде. Никто его не покрывает и не оправдывает. Просто не дает право его осуждать тем, кто это право использует не во благо, а во вред общественным интересам.

 

«Распни, распни Его!» — кричала толпа, и этот момент очень любят использовать для доказательства того, что общество способно ошибаться, в отличие от начальства, представленного колеблющимся Пилатом. Умалчивают, что начальство в этом событии представлено вовсе не «внешней силой» Пилатом, а  первосвященниками, подговаривающими народ на крики и имитирующими тем самым «глас народа» — общественное мнение. Возмущение против суда над Соколовским – и есть оружие защиты общества от подобных прецедентов.

 

Чтобы никто не пытался прикрываться возмущением верующих для обделывания своих делишек, верующие возмущаются судом над Соколовским.

 

Люди объединяются с самых древних времен. И делают это вовсе не потому, что их друг к другу тянет. Причина проста и жутко неромантична: экономика. Вместе производить, то есть обеспечивать себя необходимым (да и просто приятным) для проживания. Экономика всегда была основой даже для такого базового объединения, как брак. Еще в начале XX-го века в России на центральных площадях уездных городов существовали «ярмарки невест» (услышать об этом можно, посетив экскурсию в Угличе). Крестьяне с окрестных сел свозили своих дочерей с приданным и выставляли всё вместе на торг. А женихи ходили и смотрели — и не на длину ног и красоту лица. Смотрели приданное и то, что потенциальная невеста делала своими руками — вышивку и прочее. Опять же, вовсе не из любви к примитивному народному творчеству — оценивали хозяйственность и трудолюбие. Именно такой, кстати, прагматичный подход к семейным отношениям и пытались разрушить марксисты, когда выступали «против брака». И можно сказать, победили: большинство людей из собственников стали наемными работниками, женщин уравняли в правах — и основа экономического брака у 99% населения была подорвана. Сегодня подобные браки считаются дикостью и вызывают бурное негодование у тех, кто создает свою добавленную стоимость на современном рынке невест не за счет вышивки наволочек, а за счет фитнеса и косметики.

Вот и с ЕС произошло примерно то же самое. Причина объединения — чистая экономика. Современное производство — сложный многоуровневый процесс, требующий концентрации огромного количества других, более низких производств. Чтобы такие производства выживали и давали прибыль, их продукт должно покупать много потребителей. Если Айфон не будет продаваться на весь мир — он разорится. Во времена, когда идея ЕС из красивой утопии стала реальностью, Айфонов еще не было, тем не менее, отдельные европейские страны, даже передовые в экономике, тягаться с флагманом экономики США не могли. И в производстве, и в потреблении произведенного. Германия, Франция, Великобритания — все это было только «вторым эшелоном», да еще и без всяких перспектив. Объединение не могло не состояться. И плевать, какие противоречия пришлось бы для этого преодолеть: все противоречия становятся неважными, когда речь идет о сохранении и приумножении благополучия.

Так ЕС объединилась и все было волшебно и хорошо. Было даже преимущество перед США: дешевая рабочая сила из Восточной Европы. Идеологи, исторически всегда обслуживающие экономику, умилительно рыдали от того, что человечество, наконец, после всех кровавых войн и прочих подлостей, доросло до такого уровня своего развития, когда может отбросить все плохое, взяться за руки, и делать только хорошее.

Увы! Оказалось слишком поздно. К тому времени Глобальная Революция уже состоялась: экономически выгодным стало производить в одной точке земного шара, а продавать во все остальные. И бизнес очень быстро нашел такую точку, в которой производить дешевле всего — Китай. И сразу стала не нужна ни Америка, ни Объединенная Европа. Нет, конечно, и в Европе, и, тем более, в США — огромные экономические мощности. Однако, они не растут, они сдуваются. И хоть в целом все еще очень благополучно, завтра становится хуже, чем вчера.

Таким образом, Европа оказалась в ситуации невесты, вышивающей крестиком, когда надо уже ходить на пилатес и практиковать здоровое питание. Экономическая необходимость в объединении отпала, остался только высокий уровень человечества. Из практической плоскости идея общности опять съехала в чистый идеализм, в коем она и пребывала с времен средних веков. Ну, а политикам же надо как-то избираться в представительные и исполнительные органы власти! Так, вслед за расколом в обществе, теряющим ориентиры, политический мир поделился на тех, продолжает «топить» за ЕС, несмотря на «временные» трудности и тех, кто против, предлагая вернуться в теплое ламповое прошлое и пойти оттуда другим путем.

Так как будущего нет ни у одной из этих концепций, победы среди них будет определять случайность. Красноречие, харизма политиков, их актерские способности. В Великобритании брексит, во Франции — Макрон. Понятно, что всех, в конце концов, победит тот, кто предложит реальное будущее, связанное с экономическим развитием в конкретно имеющихся обстоятельствах, а не в абстрактных экономических моделях. Он сметет тех и других так, что через 10 лет после его «внезапного» появления никто и не вспомнит, что вообще какие-то такие были.

За что будет этот победитель — за объединение или разъединение? Вопрос не будет иметь смысла. Объединение более вероятно, потому что техника, то есть продукт производства, усложняется. Только, думаю, что многим своим современным сторонникам оно жутко не понравится, так как строиться будет отнюдь не на базисе идей совершенного рынка неоклассиков-монетаристов. Для совершенного рынка больше нет возможностей — самолетостроение не может конкурировать так, как конкурируют производители обуви. В утешение неоклассикам-монетаристам можно сказать, что кейнсианам тоже не обломится: идея кормления бизнеса из государственного бюджета еще более тупиковая, чем идея совершенной конкуренции в самолетостроении. Как будет происходить объединение — тоже пока неясно. Самый вероятный путь, что всех «подомнет» под себя то европейское государство, которое первым поймет, как существовать в современных экономических реалиях. Впрочем, это уже совсем умозрительные рассуждения, основанные на экстраполяции в прошлое. Как показывает практика, экстраполяция в прошлое с целью определения будущего — дело неблагодарное.

Практический совет тем нашим политикам, кто сейчас пытается взаимодействовать с пока еще объединенной Европой мог бы быть таким: не стоит ни на кого ставить и никого выделять. Обгадятся все. Причем, похоже, не по одному разу, по очереди друг за другом. Самая лучшая позиция здесь могла бы быть как в Китае — «никого не осуждать, никому не досаждать и всем мое почтение» ©. Однако эта позиция бесперспективна с точки зрения освоения бюджетов, поэтому российская международная политика будет обгаживаться вслед за своими «ставленниками» в Европе зеркальным образом.
Раньше была поговорка: «За деревьями леса не видит». Сегодня ее почти не услышишь — востребованным качеством, сулящим успех в жизни, считается разбираться именно в деревьях. Чем глубже и разносторонней — тем лучше. 

Когда-то, когда Первый Президент России Борис Ельцин был еще только оппозиционером, ночью, при загадочных обстоятельствах, он упал с моста через Москву-реку на Рублево-Успенском шоссе. Враги тут же заявили, что он был пьян. Ельцин сказал, что было покушение. Ельцину не поверили. Врагам — поверили. Рейтинг Ельцина после этого вырос, а врагов стали презирать еще больше.

Сегодня многие специалисты рассказывают о том, как грамотно Навальный ведет свое оппозиционное дело и как неграмотно ведут свое провластное дело сотрудники АП. Показывают на исторических примерах, как похожие действия властей приводили к отрицательным результатам. Это очень поучительно! Только никого ничему не научит. 

Действующие сотрудники АП тоже читали историю. И тоже с энтузиазмом интересовались вопросом, далеко выходя за рамки обычных ВУЗовских курсов. И различных профессоров, в том числе Соловья, они читают и уважают. А враги Ельцина делали и более того: тщательно изучали и конспектировали труды В. И. Ленина — человека, революция у которого получилась так, как он задумал ее еще в 1887-м году. 

И вот они совершают ошибки, а Навальный, наоборот, одни только удачные действия. Как так? Просто нет никакого Навального и никакого Путина. 

Есть группы людей, интересы которых столкнулись. Путин — всего лишь выражение и гарант защиты воли одной группы. Навальный умеет формулировать волю другой. Все остальное делают эти группы. В это трудно поверить в век «лидерства» и «мнениемейкеров», но это именно так. Мнение делает мейкеров, а не мейкеры мнение. Мнениемейкер не тот, кто формирует мнение, а тот, кто умеет его «снимать» у очень сложного организма, презрительно называемого «толпой». Тот, кто умеет «снимать» его чуть раньше, чем большинство в «толпе» сформулирует его для самих себя — становится Великим Реформатором, Великим Вождем, а в некоторых случаях даже Великим Кормчим. 

Ну, а «толпа» уже, в свою очередь, умеет игнорировать то, что ей не нужно — потому что прекрасно знает, что никуда голубчик не денется, свое отдельное мнение, если станет сильно невтерпеж, будет говорить дома на кухне жене, а «толпе» будет говорить то, что она хочет. И делать, кстати, тоже. Иначе останется Великим Вождем только для своей жены. Популярные артисты могут рассказать, как это работает — когда на каждом концерте публика требует петь старый, избитый и не совсем удачный, с точки зрения самого артиста, хит, вместо гениального произведения, написанного совсем недавно. 

Коллективный разум всегда умнее и глубже, чем разум отдельного человека, у него отсутствует характерная для отдельного человека жизненная специализация. Он смотрит на жизнь широко  и хорошо чувствует порог, после которого систему пора менять. А потом и когда перемены уже невозможны, а можно только снести целиком. Он знает, как работает мысль в общественном пространстве, как, когда и почему происходит искривление благих намерений.

Когда коллективный разум понял, что советско-кооперативный строй больше нежизнеспособен — он нашел Ельцина. Как только стало понятно, что к прошлому уже не вернуться — рейтинг Ельцина упал и больше никогда не поднимался. И никого не интересовало, какая там у Ельцина экономическая программа — прогрессивная или нет. Хотя Ельцин, блестящий политический интуист и очень старался вернуть былое расположение, меняя реформатора Гайдара на «красного директора» Черномырдина, а «красного директора» Черномырдина на «консерватора-державника» Примакова.

Точно также сегодня никого не волнует программа Навального. Впрочем, Администрация Президента, почему то, все время подчеркивает, что у Навального программы нет — подтверждая таким образом свое включение в коллективный разум на общих основаниях.

В своей специальной деятельности Администрация Президента любит работать с «лидерами», это удобно с точки зрения бухгалтерии: всегда есть подотчетное лицо. И совершенно не понимает, что теперь массы «работают» с ней. Впрочем, это тоже неважно, как было неважно и в тот период, когда, как они думали, что у них все получалось. Любовь и умение никуда не делись: просто раньше они соответствовали мнению «толпы», а теперь стали частным мнением.

Все поверили, что политика — это спор в Интернете про то, был Сталин кровавым тираном или великим вождем или про то, разрешить гей-парады или запретить. Теперь просыпается настоящая политика.

Важным, таким образом, остается только один вопрос: зачем «толпа» сегодня хочет, чтобы сотрудники АП совершали ошибки, а Навальный — одни только удачные действия?

10 апреля 2017

Куда ведут лидеры

Объяснить тяготение российской элиты к Америке можно только мистикой. Если с либералами все понятно, они убеждены, что Америка создает все лучшее и прогрессивное, с патриотами непонятно ничего. Казалось бы: весь наш «патриотизм» строится на том, что мы каким-то образом Америке противостоим. Однако на протяжении последнего полугодия наши «лидеры» патриотизма самозабвенно перепечатывают из американской (!) демократической (!) прессы картинки и информацию про то, как Путин Трампом манипулирует. Надо сказать, американские демократы своей цели добились: Трамп, наконец, взял и шандарахнул «Томагавками» по Асаду, чтобы доказать, что пресса ошибалась. А чего добились наши патриоты?

Вообще, здесь много мистики. Каким надо быть мистиком, чтобы не понимать, что в Америке управляют государством и его политикой ни президенты, из какой бы они семьи не происходили и какой бы цвет кожи не имели, ни конгрессмены, ни партии, ни даже пресса, что бы она о себе не воображала, а серый чиновнический аппарат Правительства, Госдепартамента и ЦРУ? Именно серые неприметные бюрократы готовят справки и «экспертные» заключения для президентов, конгрессменов и корреспондентов. Как приготовят — так все и будут думать. Чтобы в этом убедиться, достаточно проследить, как последовательно на протяжении последних 70 лет американские президенты ведут одну и ту же политику, какую бы партию они ни представляли и каких бы предвыборных обещаний ни давали. Потому что президенты приходят и уходят, а бюрократ-чиновник как пришел в Правительство или Госдеп стажером во время обучения в ВУЗе, так и ушел на пенсию через 40 лет. Почему Трамп должен быть исключением? И что он может противопоставить сплоченному коллективу, имеющему 70-летний опыт и 70-летние традиции и корпоративную солидарность?

Впрочем, это та самая мистика, которая легко научно объясняется. Логика здесь такая же, как с зажигалкой, которая вспыхивает в руке Белого Человека от трения кремня о железку, а не от его сверхчеловеческих способностей. У нас, например, верят, что «Навальный выводит молодежь на улицу». Захотел Навальный — и вывел молодежь в апреле 2017-го. А когда брата сажали — почему-то не захотел, и не вывел. 

По этой логике еще Юго-Восток Украины против Украины поднимали. Туда приехали странные, по-хамски ведущие себя люди, чтобы стать «лидерами протеста» и еще такие же люди, чтобы представлять массовку протеста. Вместе они создали вокруг себя своей «решительностью» такую токсичную атмосферу, что немногочисленные несчастные, кто присоединился к «протесту» по идейным соображениям сбежали как от огня. И это после истории с «лидером» Януковичем, которому 10 млрд. долларов дали и очень радовались своей ловкости. 

Примерно также и с Трампом. Трамп — Президент, значит он «лидер» Госдепа и ЦРУ. Он их «ведет». Ну, если сразу не ведет, то, в конце концов, расставит «своих» людей и поведет. С «лидером» можно договариваться. Что лидер скажет — так и будет. 

Единственно, чем хороша такая логика — это тем, что всегда есть кому расписаться за получаемый бюджет. Бухгалтерии спокойно. Во всех остальных случаях она провальна и влечет за собой тяжкие последствия в виде многочисленных ножей в спину. Самый смешной, кстати, нож мог бы получиться, если бы Америка ради интереса не воевать с Асадом решила, а туманно намекнула о своей готовности с ним договориться. Но в Америке свои интересы, далеко выходящие за логику «лидеров» «ведущих за собой» тупое быдло. Поэтому эти интересы в России просто не замечают, как не замечают в любительский телескоп то, что видно в Хаббле. 
Прежде всего, две особенности. Одну все заметили, вторую — пока нет. И не факт, что заметят. 

1. Молодежь, таки, опровергла мнение о себе как о людях, которым неинтересно будущее и поэтому для них надо снимать ролики не длиннее 8 секунд (см. недавнее исследование Сбербанка).

2. Провластные пропагандисты работают на протест. Все, как один, разжигают: мол, предложить Власти молодежи нечего, так продолжаться не может, надо менять, надо работать с молодежью, надо развивать экономику... 

То есть протест действительно массовый. И не только включение регионов это демонстрирует, но и предложение «умеренных реформ под контролем» тех, кого наняли объяснять, что все хорошо. Примерно так в 1905-м году вела себя «Оппозиция Его Величества». 

Признаки «революционной ситуации», таким образом, налицо. Однако революционную ситуацию не следует путать с революцией.  Задача революции — «разрушить до основанья», то есть ликвидировать сложившиеся политико-экономические отношения и связи. Поэтому «Лидерами» становятся те, кто склонен разрушать, но не созидать. Яркий пример — Ельцин в конце 80-х. Навального с ним стали часто сравнивать, и «позитивно», и «негативно». Однако это то самое сравнение, в котором разница видна лучше, чем общее. В конце 80-х все было просто и черно-бело: нужно было сбросить с ног гири остатков Госплана и Коммунистической Партии, не отпускающей цены, чтобы отправиться в свободное рыночное плавание. 

Сегодня ситуация вовсе не так очевидна. Нет никаких оснований считать, что какой-нибудь Леонид Волков окажется лучше Дмитрия Медведева, иначе пришлось бы допустить, что Путин специально собирал вокруг себя «плохих», а Навальный — «хороших». Дмитрий Медведев последние 17 лет воплощал в жизнь все то, о чем говорит и Леонид Волков. «У Навального нет программы» — считают даже его сторонники, хотя регулярно его читают, в том числе и посты про экономическую программу. Не могут два и два сложить? Именно, что могут. И сложили. И получили, что получили. А Навальный теперь вынужден «серфить» на этом результате, употребляя инфантильные обороты про «прекрасную Россию будущего», «борьбу добра со злом» и т.п. 

Проблема Власти и революционная ситуация лежит далеко за пределами конкретных персоналий — и это всем очевидно. Однако пока основное противоречие новой «антидимоновской» весны, ясно никем не формулировано. Борьба с коррупцией — только часть ситуации. Коррупция 15 лет никому не мешала, а, наоборот, радовала. Коррупция стала способом распределения национального дохода, ничем не лучше и не хуже, чем дивиденды по акциям, о чем дизайнер Лебедев и пытался объяснить Навальному на известных дебатах.

Не в коррупции суть, а в формировании закрытого элитарного клуба, «приватизировавшего» право на коррупцию. Поезд возможностей ушел, и даже на подножку уже не запрыгнуть. Касты сформированы. Кто что имеет — тому с этим жить до смерти. И детям тоже с этим жить, тоже до смерти. И если проигравшие в борьбе еще могут себе обосновать свою судьбу тем, что «они пытались» — что делать их детям? Дети, как раз, подросли и заканчивают школу.  

Время «общественного коррупционного консенсуса» закончилось, потому что закончилось то, что можно пилить. Теперь надо созидать. И если к протесту подключаются массы, надо быть очень неумным человеком, чтобы считать, что такой протест закончится сменой персоналий в высшей касте. Он может немного спасть, потерять градус, как это произошло на Украине с выбором Порошенко в Президенты, но чем длиннее будут паузы, тем радикальнее он будет проявляться. Поэтому противостояния или договоренности любых персоналий не значат ровным счетом ничего, хотя пресса и любит делать акцент именно на персоналиях. Пока не появится тот, кто внятно объяснит, и эти объяснения будут приняты массами, что делать дальше. 

Навальный, со своей экономической программой, не объясняет. И Путин, с Медведевым вместо экономической программы,  тоже не объясняет. Поэтому, с точки зрения масс, нет смысла делать между ними рокировку. Следовательно, протест, в нынешнем варианте, не наберет достаточного градуса, чтобы рокировка стала реальностью, то есть, чтобы «победить». Если, конечно, Власть все не обострит до такой степени, чтобы стать очевидным «большим злом» — политтехнологов, любящих порассуждать на тему «сакральных жертв» при «оранжевых революциях» в ее коридорах ошивается достаточно. 

При этом, повторю, проблема государственного элитаризма и нарастания вызванного им экономического кризиса, никуда не девается. Массы вынуждены будут искать решение — значит, и революционная ситуация сохранится. Стать «Героем» этой революции пока есть возможность и у одной, и у другой стороны. Впрочем, похоже, они эту возможность упустят (уже упускают), и появится третья сила, которая, согласно классике жанра, «подберет никому не нужную власть, валяющуюся на земле». 
С интересом прочитал объяснения Слободина по конкретике предъявленных обвинений, т.к. он, на мой взгляд, в принципе интересный человек. Мне даже кажется чем-то промыслительным, что из сотен топ-менеджеров «залетел» именно он.

Однако имею сказать кое-что по сути. Объяснения прекрасны и, скорее всего, соответствуют действительности. Только коррупционные отношения в данном случае «не о том». «Откатывают» не за какие-то особые условия работы, а за само право поработать. Т.е. если бы компания Слободина не платила — она бы в Коми не присутствовала, какими бы ее тарифы не были. Уточняю: я не обвинение предъявляю, а квалифицированно предполагаю, на чем основывалось следствие.

То же самое и с «преступной группой». Формальные статусы не отражают неформальные отношения. И в этом случае прослушка дает гораздо больше материала, чем выписки из ЕГРЮЛ.

Здесь мы подходим к очень важному моменту во всей этой борьбе с коррупцией. Коррупция существует длительное время. Коррупция является входным билетом наверх — к славе и финансовому благополучию. Совершенно логично, что все лучшее, что было в стране, в конце концов, в коррупцию вовлеклось.

То есть сегодня нету такого кадрового резерва, из которого можно было бы черпать на замену проворовавшимся коррупционерам. Есть «залетевшие» и «проскочившие». И над всем этим царит силовой блок, которому не надо много усилий, чтобы перемещать из одного лагеря в другой.

То есть та борьба с коррупцией, которая сегодня предлагается — тупик и засилье силовиков. А мне представляется, что один Слободин гораздо важнее и полезнее для Родины, чем вся следственная группа, производящая расследование в отношении него. Я не следственную группу пытаюсь принизить, они, наверное, профессионалы и на своем месте — но личность и публичная деятельноость Слободина действительно имеет «федеральный» масштаб, это не тот кадр, которым следует разбрасываться.

Настоящая борьба с коррупцией должна выстраиваться на сорвершенно ином принципе, не связанном с репрессивными функциями государства: жить честно должно быть более выгодно и менее хлопотно, чем воровать. Принцип простой, но добиться его осуществления архисложно. Важно как устроена экономика, как она работает.

Сегодня только слепому и авторам реализуемых на практике идей неясно, что государственная поддержка бизнеса, «конкурентные» госзакупки и прочие «меры» — не средство против коррупции, а ее рассадник. Нужны принципиально новые подходы к экономике — и не срисовываемые с Запада, а опережающие его, поскольку на Западе тенденции также не положительные. Crony Capitalism — термин, придуманный вовсе не у нас. Его создает связь государства и бизнеса, но связь эта не какая-то случайность или легко пресекаемое явление, это способ существования экономики. На глобальном рынке конкурируют не отдельные компании, а государства или даже объединения государств. Ни бизнес без государства (господдержки), ни государства без бизнеса существовать уже не могут. Правильное решение очевидно: неформальные связи должны становиться формальными и чистыми, а те, которые чистыми стать не могут по своей природе — ликвидироваться, в этом и должна быть суть антикоррупционных экономических реформ. И, опять же, не «волевыми», а экономическими мерами — то есть более выгодно и менее хлопотно.

Перестать поддерживать то, что должно умереть и дать ему умереть спокойно — еще один важный элемент борьбы с коррупцией, а заодно и действенных экономических реформ. Третий элемент — отсечь жизнеспособное от нежизнеспособного.  Достаточно только перестать поддерживать убытки, а сосредоточиться на прибылях.  Сначала думать, как заработать, и только потом — как сэкономить.

И в этом деле Слободин, поставленный в рамки соответствующего контроля и имеющий ясные критерии оценки его деятельности, связанные с результатом, которого ожидается достичь — очень полезное звено, даже если когда-то его KPI состоял в том, чтобы уметь «договориться» с Главой администрации, и Слободин его образцово выполнял.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире