petrushkanet

Виктория Ивлева

24 апреля 2017

F

Ездила я тут, граждане, в Страну Желтого Дьявола, причем в самое ее сердце. В Вашингтон. Один раз даже Госдеп видела.

Издали. Так что не бойтесь, читайте дальше.

За свой счет ездила, по личным делам, что, конечно, уже меня не красит, ну да ладно, и так пробы ставить негде.
И вернулась оттуда, надо вам сказать, в совершеннейшем состоянии манной каши и полного расслабона, прямо как не человек стала от этих их вечных улыбок и сюси-муси лицемерных и вежливости нарочитой, вот только чтобы клиента не упустить. Ну вот прихожу, допустим, в супермаркет, типа нашего «Перекрестка» или «Пятого Континента», а, может, прямо с них и слизанный. Своего-то, ясен пень, у них ничего отродясь не было. Все им иностранцы делали, это мне еще по нашему телевизору много раз рассказывали, да и сам телевизор придумал эмигрант из России Зворыкин, это у нас и ребенок малый знает.(Про Зворыкина, кстати, чистая правда, жаль, что он это сделал там, а не на Родине, не дала она ему такого шанса, Родина-то).

Так вот, прихожу в супермаркет и, допустим, иду в отдел кулинарии. И там лежит всяко-разно, и, в частности, что-то сделанное или из рыбы или из морепродуктов. Ну типа тефтелек-котлеток таких симпотных. Только мне становится непонятно, сырое это или уже можно вот так прямо купить да и сжевать. А за прилавком стоит такая черноватенькая бабушка в больших очках. Ну я ее и спрашиваю, тетенька, а это сырое или жрать можно?

И вот нет чтобы отбрить меня, сказать, вы что, не видите, что ли, глаза разуйте, очки напялила, а ничего не видит, ну чтобы я сразу поняла, что сырое и готовить надо, так вот эта бабушка задерживает меня на несколько минут вот такой примерно речью (это вот если бы она по-русски говорила, то звучало бы именно так):

 — Ой, доча, щас я тебе все расскажу. Вот энти вот коклетки, так они из краба сделаны, ты когда готовить-то их захошь, то противень свой смажь маслицем, лучше оливковым, подсолнечное тут не пойдет, а еще лучше, я табе секрет своей бабушки расскажу, дык положь кусочек пергаменту али кальки какой, а коклетку уже на яво. И прям на три минутки в микроволновку.

И, сволочь американская, даже не спрашивает, есть ли у меня микроволновка, то есть — любому нормальному нашему человеку понятно — унижает по национальному признаку. Ну чо – улыбаюсь я в ответ, как у них это принято, и даже, пересиля себя и презирая за подпиндосничество, спрашиваю, сама-то она пробовала или как?

 — Ну конечно, доча, — говорит — пробовала. Так прям вкусно, пальчики оближешь. Но это, доча, только если ты рыбу и морепродукты любишь.

 — Да нет, — говорю. – Это я просто так спросила.

Ну, думаю, щас настоящее лицо-то свое покажет, заорет все-таки, чтобы я ее не отвлекала всякими вопросами дурацкими.

А она в ответ:

 — Ну и правильно. Если интересно, всегда нужно спрашивать.

Каково, а? Просто архилицемерие какое-то. Вот ведь чего только люди не сделают, чтобы клиента приворожить и денег из него выжать.

И я прямо к концу поездки стосковалась по нашей честности. Некоторые враги России путают ее с хамством, но это враги. А мне прямо захотелось вот даже, чтобы в лоб.

И на следующий день как я вырвалась из американских липких и цепких объятий, пошла я в химчистку. А квитанцию-то потеряла. И несу голову свою повинную — сразу, с порога, к прилавку подгребаю, мельтешась и понурясь.

 — Извините, — говорю, — вот я квитанцию потеряла.

 — Паспорт дайте, — говорит мне приемщица, глядя сквозь меня высоко в стену позади меня.

 — Дык вот нету у меня с собой паспорта-то, но есть другие всякие документы с фотографиями и печатями, — мямлю я.

 — Другие не пойдут! — отвечает она победоносно, ну как обычно отвечают пораженному врагу. – Надо заполнять специальную форму с номером документа.

 — Дык я знаю номер-то паспорта, и серию, и код подразделения. И когда выдан, и кем, и вещи могу Вам описать до ворсиночки, — опять мямлю я.

 — НИ ПАЙДЕТ! – отрезает она. И прям как маршал Жуков на белом коне сама-то.

 — Ну ладно, — сдаюсь я. – Только вот вы мне покажите, пожалуйста, брюки, которые я сдавала, там на них дырка была, хочу просто посмотреть, как зашили, брюки это не мои.

 — Нет, говорит, не покажу.

Ну тут я начинаю напирать, я ж все-таки на Родине.

 — А что, — говорю, — я разве нарушаю Конституцию РФ, прося у вас брючки посмотреть?

 — Конечно, — отвечает она со знанием Конституции. – Еще как нарушаете!

И смотрит так, что взгляд удава на кролика меркнет.

 — А как? – ну я-то тоже не пальцем делана.

 — А никак, — отвечает она. – Не Ваше дело.

 — Ну вот и дайте посмотреть, раз не мое дело, — несу я совершенно абсурдистский текст.

 — Ага, а если я вам их покажу, а ВЫ СХВАТИТЕ БРЮКИ И БЕЖАТЬ СЛОМЯ ГОЛОВУ С НИМИ, а?

Ревизор. Немая сцена.

А вот и эпилог:

Я проигрываю битву и тащусь домой, представляя по дороге, как бы я бежала сломя голову по Садовому Кольцу с брюками наперевес.

Нет, никогда не победит Америка Россию. Воображения не хватит.

На снимке: аффтар на фоне Капитолия

2725394

Оригинал

20 апреля в Мещанском суде Москвы состоялось очередное заседание по делу директора Украинской библиотеки Натальи Шариной. Заседание началось на час позже, и этот час позже наступил ровно через десять минут после вынесения приговора по предыдущему делу. Думаю, что даже чаю судья толком попить не успела между слушаниями.

Наталья Шарина уже полтора года находится под домашним арестом. До октября 2016, то есть целый год, ей было запрещено даже выходить на прогулку (и правильно, ведь не Евгения Васильева все-таки, в самом-то деле), сейчас ей позволено гулять во дворе. Какое-то время назад судья была недовольна даже тем, что Шарина пошла в поликлинику – положено ей было только врача на дом. Наталье Григорьевне Шариной нельзя принимать у себя гостей, кроме самых близких родственников, пользоваться интернетом и телефоном, разговаривать с кем бы то ни было посторонним – ни на улице, ни в лифте, ни в суде. Я вот, увидев ее в коридоре сегодня, оплошала, подошла, чтобы сказать что-то в поддержку, но блистательный адвокат Шариной, Иван Павлов, немедленно наш разговор пресек.

Возят директора библиотеки в суд на автомобиле ФСИН, обычном легковом, без решеток и фанатизма. Муж просил разрешения самому привозить на семейной машине – отказали.

Такая жизнь идет у нее уже полтора года. Я понимаю, что это рай по сравнению с пребыванием в СИЗО, но вот пытаюсь примерить на себя эту домашнюю несвободу – и понимаю, насколько тяжко так существовать.

В июле у Шариной юбилей, ей исполнится шестьдесят.

Зал сегодня был пуст, кроме меня в качестве публики был только еще один человек.

Судья – заместитель председателя Мещанского суда Елена Гудошникова – известна. Это она признала Петра Павленского виновным в поджоге двери ФСБ и постановила выплатить штраф в почти полмиллиона рублей, освободив Павленского из-под стражи прямо в зале суда.

Адвокаты – Иван Павлов и Евгений Смирнов – заявляют два ходатайства: о приобщении к делу скриншотов со страниц в Живом Журнале и скриншотов из социальной сети Вконтакте Дмитрия Захарова, депутата муниципального округа Якиманка, сыгравшего в этом деле две разные роли – доносчика и понятого.

Прокурор, молодая красивая женщина с конским хвостом, знакомится с довольно толстыми ходатайствами очень быстро и, конечно, возражает, считая, что документы не несут никакой доказательной базы.

Я вот с этими прокурорскими возражениями много раз встречалась в процессах, и почти всегда создавалось у меня впечатление, что возражает прокурор не потому, что приобщение документов не поможет установить истину, а просто чтобы насолить адвокату и обвиняемому и какие-то палки в колеса вставить. Но разве в этом состоит задача прокурора? Да нет же, конечно, просто у нас так повелось…

 — Почему хотите приобщить? – вдруг спрашивает судья.

Адвокат Смирнов:

 — Эти документы подтверждают заинтересованность в деле понятого Захарова и, кроме того, из них видно, что изъятая книга Корчинского (книга Дмитрия Корчинского «Война в толпе» признана в России экстремистской) – не та, которую приобщили как вещественное доказательство, возможно, речь тут идет о подлоге.

Мечты сбываются – судья приобщает два ходатайства к делу.

Начинается допрос свидетеля Натальи Викторовны Бажуковой, сотрудницы библиотеки. Защита подробно расспрашивает, что входило в ее служебные обязанности, Наталья Викторовна отвечает очень тихим голосом, видно, что волнуется.

Речь опять заходит о Захарове. И из показаний Бажуковой выясняется неожиданная вещь: 8 сентября 2015 года г-н депутат, оказывается, приходил в библиотеку, записался у Бажуковой, взял книги по Киевской Руси и какое-то время занимался по ним в зале. Она его хорошо запомнила, Захаров был без паспорта, но с депутатским удостоверением, и Бажукова специально спрашивала у Шариной разрешение записать читателя в библиотеку по удостоверению. Бажукова опознает формуляр Захарова, узнает его и на фотографии со страницы в социальной сети.

Говорит она настолько тихо, что я прикрываю окно, у которого сижу, чтобы шум с улицы не доносился в зал. Судья, строго поглядывая на меня, тут же что-то спрашивает у секретаря, явно по моему поводу. Слава Богу, решает замечания мне не делать, да вот и за что его делать-то?

Прокурор, неожиданно: а Вы такие же давали показания в октябре 15 года, когда Вас следователь допрашивал?

Бажукова: я не помню.

Судья: А Вас следователь допрашивал?

Бажукова: да.

Прокурор: А что Вы говорили?

Бажукова: я не помню.

Прокурор: А что Вы говорили про журнал «Барвинок» (украинский детский журнал)?

Бажукова: я не помню.

Прокурор: А был журнал «Барвинок»?

Бажукова: я не помню.

Судья дает свидетелю возможность ознакомиться с ее допросом в октябре 2015 года

Прокурор: Почему у вас такие противоречия в показаниях – вот Вы сейчас ничего про журнал «Барвинок» не говорите, а говорите про Захарова, а тогда, на допросе, Вы ничего не сообщили следователю о Захарове. Что Вы по поводу таких противоречий скажете?

Вскакивает адвокат Павлов:

 -Ваша честь, протестую. Какие же это противоречия? Следователь, судя по допросу, ничего не спрашивал у свидетеля о Захарове, ни одного вопроса не задал. Это ведь говорит о качестве допроса. Как могут данные противоречить тому, о чем не спрашивали? Или тому, чего свидетель не помнит? Следствие сознательно ничего не спрашивало о Захарове, оно его нарочито скрывало!

Прокурор: Свидетель, Вы подписывали протокол?

Свидетель: я не помню.

Прокурор: Посмотрите протокол, это Ваши анкетные данные и Ваша подпись?

Свидетель : Да.

Прокурор: вот и на последней странице записано: Возражений не имею. А сейчас Вы не помните про «Барвинок», но помните про Захарова! Вы что, на сегодняшний день лучше помните, чем помнили тогда, в октябре 15 года во время допроса?

Свидетель: Я не очень понимаю, о чем идет речь…

Прокурор: Так Вы помните обстоятельства?

Адвокат Павлов: о каких обстоятельствах идет речь?

Прокурор: О журнале «Барвинок».

Павлов: Ну ведь свидетель уже сказала, что не помнит.

Наконец вмешивается судья:

 -Вы, свидетель, когда лучше помнили события?

Свидетель молчит, потому что про «Барвинок» она не помнит, не важен ей этот «Барвинок», а про Захарова помнит, потом тихо говорит:

 — Что-то, может, тогда, а что-то – сейчас.

 — А почему Вы запомнили именно Захарова?

 — А в этот день, 8 сентября, были именины Натальи, — отвечает Наталья Бажукова.

И почему-то после этого вопросы про «Барвинок» и Захарова прекращаются.

Дальше прокурор неожиданно начинает спрашивать, не представляла ли Наталья Шарина свидетелю адвоката по имени Александр Еким, и не ходил ли этот самый Еким со свидетелем на допрос.

Свидетель отвечает отрицательно.

Прокурор: Вам никто из сотрудников библиотеки не говорил, что Вы можете пойти на допрос с адвокатом от библиотеки?

Павлов аж подпрыгивает: Ваша честь, обвинитель путает события 2010 года и 2015 и сам себя вводит в замешательство…

Тут надо объяснить, что Шариной, помимо экстремизма, предъявлено еще и обвинение в растрате – якобы она принимала на работу юристов, которых никто не видел, и нанесла этим библиотеке урон больше чем на миллион рублей. Историю с юристами следствие относит к 2010 году, (сама Шарина считает это обвинение совершенно надуманным и крайне унизительным для себя), свидетеля Бажукову допрашивали по делу об экстремизме 2015 года, но прокурору это не важно.

И опять я не понимаю – здесь хотят истину установить или подогнать факты и события под какую-то заранее придуманную правду?

Наконец измученного свидетеля отпускают.

Защита ходатайствует о приобщении видеозаписи с камер наблюдения, по которым видно действительное время начало обыска в библиотеке, количество сотрудников СК и ОМОНа, видно, как они входят с непонятными сумками, а потом выходят пустые. Документ этот подписан человеком, который на тот момент был и.о. директора, а видео предоставлено охранной фирмой, с которой у библиотеки был договор на обслуживание.

Прокурор возражает, утверждая, что никак нельзя будет понять, смонтировано видео или нет.

Судья принимает сторону прокурора. В ходатайстве отказывает, считая, что убедиться в достоверности видео нет никакой возможности.

 — Ваша честь, — пытается спасти положение адвокат Смирнов. – Мы пытались приобщить это видео ранее, но нам все время отказывали как раз с мотивировкой, что мы это отлично можем сделать в судебном заседании…

Судья непреклонна.

Отказывает она и в ходатайстве защиты об экспертизе почерка Захарова, — он, оказывается, совершенно забыл, что был в библиотеке и подписывал формуляр, вот адвокаты и хотели ему напомнить.

Прокурор тоже против, поскольку, по ее мнению, у Захарова нет никаких оснований для оговора Шариной! Эх, почитала бы она Захарова в соц.сетях…

Последнее ходатайство защиты – осмотр изъятых следствием книг в присутствии переводчика — удовлетворяется частично. Книги будут истребованы из хранилища вещественных доказательств, но без переводчика. Видимо, судья считает, что все заинтересованные лица отлично говорят по-украински, но скрывают это.

Заседание окончено.

Шарина выходит из здания суда, садится во фсиновскую машину, которая отвезет ее обратно под домашний арест, адвокаты идут вместе к метро.

Ощущение, что я побывала в театре на какой-то дурной, глупой пьесе, не покидает меня.

Зачем это все нужно моей стране?

И как может подорвать мощь России детский журнал «Барвинок»?

Не понимаю.

Следующее заседание 4 мая.

Оригинал

Абсолютно здоровый двадцатилетний Женя Ланцов успел прослужить в армии несколько дней. И уже шесть лет фонд «Право матери» пытается отстоять права его родителей и жены

Вот история смерти одного маленького и незаметного человека и одновременно история упрямой борьбы за наказание виновных.

Человек этот — Женя Ланцов, солдат Российской армии из воинской части 69806. Собственно говоря, солдат весьма условный, потому что, прослужив всего несколько дней, Женя заболел. Умер он через три недели, 20 января 2011 года, в областной больнице Челябинска.

Перед смертью Женя был в коме, таким его, прикрученного разными трубками ко всевозможным аппаратам, поддерживающим жизнь, в последний раз видела примчавшаяся через полстраны мама. Папа сидел внизу, его в реанимацию не пустили.

Жена Вика увидела Женю уже в гробу на похоронах: их дочке Миланке было на тот момент всего три месяца, она сильно болела, и ехать Вика никуда не могла.

Женя умер от очень сложной формы гриппа, и два местных медицинских светила с уверенностью показали на суде, что — тут их оценки чуть-чуть разошлись — от 1 до 7% больных погибают от этого штамма. Они же сказали, что особенно важно, не теряя ни дня, начать лечение, и тогда летального исхода можно избежать.

Призвали Женю в декабре 2010 года, он, хотя и хотел отслужить, надеялся, что получит отсрочку из-за новорожденной дочки, но не получил — надо было, как ему сказали, выполнять план.

И абсолютно здоровый двадцатилетний Женя Ланцов убывает 24 декабря в в\ч 69806 в поселок Шагол Челябинской области. А 29-го разговаривает с родителями, уже сильно кашляя, и на мамин вопрос о лечении отвечает, что за медицинской помощью обращаться не к кому, врачей нет, и никому в части ничего не надо. В Новый год у него было подавленное, не праздничное настроение, Жене явно становилось хуже, и он опять пожаловался родным, что лечить здесь никто не собирается.

«Женя, — сказала ему перепугавшаяся мама, — стучи во всех двери, проси о помощи».

Но никаких дверей не было.


Евгений Ланцов с женой Викой
Фото: из личного архива

Показания сослуживцев Жени Ланцова (цитируются по уголовному делу, возбужденному в отношении медиков и командиров части по ст.293 ч.1.1 «Халатность, повлекшая смерть»):

«Прежде чем начать так называемый прием медицинский работник (женщина) начала возмущаться по поводу того, что военнослужащие в. ч. 69806 не имеют к этой медчасти (формально она обслуживает Челябинское высшее военное авиационное училище штурманов, на территории которого дислоцируется часть — авт.) никакого отношения».

«Прием каждого военнослужащего длился не более пяти минут».

«Медсестра стала задавать вопросы военнослужащим об их состоянии здоровья и на свое усмотрение определять, кто из них крайне плохо себя чувствует. После чего четырех человек пригласила пройти в кабинет, остальные девять даже не были приглашены в кабинет, более того, им не стали мерить температуру».

«Медперсонал был недоволен тем, что они вообще оказывают помощь военнослужащим в. ч. 69806, что лекарств для них нет и размещать негде».

«Военнослужащие, которых я сопровождал 4 января 2011 года в медпункт, выглядели крайне болезненно, у них был усталый вид, и невооруженным глазом было видно, что им требуется медицинская помощь».

После того, как Ланцов скончался, в санчасти появились все необходимые медикаменты

5 января Вика с ужасом узнала, что Женя кашляет кровью и не встает с кровати из-за высокой температуры. Только 7-го Ланцова кладут — нет, не в больницу, до больницы еще далеко, — кладут его в медпункт. Там он находится несколько дней, лечат его глюкозой и половиной таблетки анальгина на прием. 11-го Женю поместили в военный госпиталь, забыв сделать рентген и из-за этого не обнаружив воспаления легких, 14-го перевели в областную больницу в реанимацию. И выявили наконец-то, помимо пневмонии, высокопатогенный грипп. Жить Жене оставалось шесть дней.

Ни один человек из начальства не посчитал нужным сообщить родителям и жене о состоянии Ланцова. Вика до бесконечности набирала Женин номер, и как-то трубку снял парнишка, лежавший с ним рядом. Так семья узнала, что Женя госпитализирован.

«У нас даже телефона воинской части не было, — вспоминает Женина мама Светлана Алеонардовна, — в интернете искали. Дозвонились до  одного-другого-третьего. Потом до больницы. Когда узнали, что он  подключен к искусственной почке и на вентиляции легких, собрались в  момент и поехали, да только поезд от нас идет почти двое суток. Приехали, кое-как меня пустили в реанимацию, маску велели надеть, а  потом врач говорит — молитесь, надейтесь, может, выкарабкается. Мы с мужем как это услышали — заревели. Сам-то врач был без маски, все уже ему понятно было…»

Из жалобы семьи Ланцовых:

«Может, нужно было не затыкать рот жаропонижающей таблеткой, а назначить обследование, анализы? Ведь дома, со своими детьми, мы не ждем, когда станет совсем плохо. Мы доверили своего сына государству, а оно его сгубило. Мы отдали своего сына добровольно на гибель, и никто не виноват? Один праздники праздновал, другой поленился запись в журнал сделать, третьему было лень возиться с больными, четвертый врет, пятому память отшибло».

История, развернувшаяся после Жениной смерти, продолжается до сих пор. Шесть лет фонд «Право матери», действующий в интересах семьи Ланцовых, пытается доказать в многочисленных судах, что всю первую неделю болезни, в казарме, на Женю всем было наплевать, и лечить его начали слишком поздно — тогда, когда вылечить уже было невозможно. Шесть лет следователи разных мастей и калибров пытаются доказать обратное, считая, что Женя умер бы в любом случае, и что поэтому совершенно не важно, оказывали ему помощь или нет. Видно очень уж эти «от 1 до 7% погибающих больных» следствию, а потом и судьям, приглянулись.

Из показаний сослуживцев Жени Ланцова:

«Ланцов жаловался на высокую температуру, вид у него был очень болезненный. Медсестра выразила недовольство и сказала, что все равно они никого на лечение класть не будут».

«В санчасть Ланцов обращался трижды. Первый раз он обратился, пояснив, что у него болит голова и высокая температура 39,8-40. Ему никакой медицинской помощи не оказали, сказали, чтобы он пошел, полежал. Второй раз он пошел в санчасть в аналогичном состоянии, с такой же температурой, там ему так же никакие медицинские препараты не давали. Третий раз в санчасть он самостоятельно обратиться не смог, его унесли туда на одеяле. После того, как Ланцов скончался, в санчасти появились все необходимые медикаменты».

«В период с 3 по 7 января я регулярно интересовался у Ланцова состоянием здоровья. Он ежедневно говорил мне, что ему становится хуже, температура не снижается, что регулярно записывается в книгу учета больных роты молодого пополнения, неоднократно ходил в медпункт. Однако его по-прежнему не госпитализировали, говоря, что могут положить на лечение с температурой выше 39. Ланцов рассказывал мне, что его ни разу не попросили сдать анализы».

«Ланцов мне сообщал, что его отказываются госпитализировать по причине отсутствия мест в лазарете, что у него прогрессирует болезнь, наблюдается ломота в суставах».

«5 января вечером в бытовой комнате Ланцов мне рассказал, что обращался в санитарную часть. В санчасть его не положили, а отправили в казарму, сказав, что у тебя все хорошо. 6 января утром Ланцов чувствовал себя неудовлетворительно, по нему было видно, что у него недомогание. Я задел его руку, она была горячая, затем я у него потрогал лоб, он тоже был горячий.»

Я нашла одного из этих солдат, Ваню Будникова. И вот что Ваня мне рассказал еще:

— Жека лежал, не вставая, мы приносили ему еду, но он почти не ел. Ему в медпункте сказали — иди, лежи, типа, постельный режим прописали, иначе кто бы разрешил ему днем лежать в казарме?

— Может, не видели, что он лежит?

— Да как же это, — возмущается Ваня. — Мы же спали на дополнительных кроватях в центральном проходе! Там все ходили мимо нас, все видели и знали, что он лежит, потому что болен, но никто ничего не делал.

Вы тоже ничего не делали, грустно думаю я, а вот, может, выступили бы все вместе, — и Женя был бы сейчас жив. Но в армии вместе не выступают.

— В последний день он уже совсем плох был, идти не мог, при мне его ребята на одеяло переложили, взяли за четыре угла, понесли в санчасть. Когда он умер, нам ничего не сказали, мы узнали по своим каналам. А потом, когда уже гроб отправляли на самолете, нас всех — тысячу человек — выстроили на плацу на торжественное прощание. И вдруг командиру части показалось, что гроб как-то не так, некрасиво с его точки зрения стоит, и он велел перенести в другое место. И гроб при родителях стали перетаскивать. Вот это я хорошо запомнил.

Просто почему-то принято у нас так, что солдат — это кто-то вроде раба, и делать с ним можно все что угодно, и относиться к нему как угодно

Ваня еще не знает, что сначала командиры решили отправить гроб на военном самолете только до Новосибирска, а дальше — в Кемеровскую область — родственники пусть сами как-нибудь дотащат. Бедные родители стали суетиться, звонить в приемную губернатора Тулеева, потом что-то повернулось — и гроб с телом таки долетел до Кемерова. Замком части, сопровождавший его, сказал маме и папе: «Простите, в этом есть и наша вина!»

Это был единственный сотрудник Министерства обороны, попросивший у родителей Жени Ланцова прощения за его смерть.

А как же так получилось, что Ланцов на целую неделю вроде как один на один был оставлен со своей болезнью?

Да очень просто.

Часть его раньше находилась в Бурятии, а летом решили их переводить в Челябинск, перевод, правда, задержался до самых морозов, и почему-то именно медицинское имущество задержалось особенно и прибыло лишь  4 января, пропутешествовав из Бурятии в Челябинск больше полутора месяцев. Врачей своих в части не было, кроме начальника медслужбы, который занимался бумажками и всякими административными делами, не обращая на солдат никакого внимания. Разместили молодое пополнение на этаже в казарме, только получилось, что места не хватало, поэтому вместо девяноста человек было их на этаже четыреста. Дела до них никому никакого не было, начать учиться Родину защищать должны были попозже, когда разобьются по ротам. Потом специальная комиссия выяснит и про скученность, и про грязь, и про то, что баня была за две недели только  один раз, и про полное отсутствие медикаментов — но это потом, когда Жени уже не будет на этом свете.

Справедливости ради надо сказать, что 31 декабря, в самый главный рабочий день года, начальник Челябинского гарнизона издает приказ, чтобы прямо сразу, 31 же, был организован амбулаторный прием больных на базе поликлиники старой части. Во время допросов по делу Жени выяснилось, что многие врачи и медсестры об этом приказе не знали, а завполиклиникой открыто говорил, что обслуживать новых солдатиков, все это молодое пополнение, и вовсе не надо, своих хватает.

Я вот подумала, что если бы это не простая воинская часть переезжала, а, допустим, Генштаб или какое иное военное командование, то и имущество медицинское пришло бы вовремя, а если бы вдруг не пришло, то уж что-то бы придумали, да и врачей бы нагнали. А с солдатиками, с пацанчиками этими простыми — и так сойдет. А чем они хуже штабных? А ничем. Просто почему-то принято у нас так, что солдат — это кто-то вроде раба, и делать с ним можно все что угодно, и относиться к нему как угодно — и ничего тебе за это не будет.

История Жени Ланцова тому лишнее подтверждение.

В уголовном деле сейчас четыре тома, по делу опрошено много свидетелей, привлечены эксперты, но, когда читаешь его внимательно, невольно создается впечатление, что оно подогнано под какое-то заранее известное лекало — эксперты, как правило, работают в Министерстве обороны или зависят от него, свидетели допрошены в основном те, которые не знали или не помнят Ланцова («Описать Ланцова не могу, потому что не помню как он выглядел»), не допрашивается никто из ближайших соседей Жени по казарме, не выявлен точный круг обязанностей медперсонала, очные ставки не делаются или делаются через достаточный промежуток времени, и вспомнить кого-то не удается… Зато с мельчайшими медицинскими подробностями и неоднократно расписано Женино пребывание в областном госпитале, к которому ни у кого никаких претензий нет.

И вот если бы любой из этих военных следователей и судей просто представил себя на месте Жени Ланцова, представил бы, как это — плеваться кровью, идти, качаясь, в медпункт, в котором нет врачей, нечем лечить, и от тебя всячески пытаются отделаться, метаться в жару и просто лежать в неприспособленной казарме, теряя силы, без ухода и соответствующих лекарств, а все вокруг будут считать это нормальным, — конечно, он бы сказал, что помощи Жене должным образом никто не оказывал. Но следователи устроены как-то по-другому, и думают они больше о том, как не уронить честь мундира Министерства обороны, и эта странная честь оказывается важнее человеческой жизни, хотя спроси ты его, следователя этого, в частной беседе — и он скажет, конечно, что главное — это жизнь человека. А потом пойдет и будет изобретать, как же увести внимание с тех дней, когда Жене от опасного вируса давали половинку таблетки анальгина, и привлечь к его последним дням в областной больнице, где его и на самом деле пытались спасти, да опоздали…

После Жениной смерти Вика ходила часами по городу как потерянная, все пыталась выискать глазами кого-то похожего на Женю лицом или фигурой

Из жалобы фонда «Право Матери» в интересах семьи Ланцовых:

«Следователем были сформулированы и проверены версии только  непосредственно самой гибели, а версии неоказания качественной медицинской помощи Ланцову на догоспитальном этапе, повлекшего причинение вреда здоровью, и ненадлежащее исполнение должностными лицами своих обязанностей следствием вообще не рассматривались».

Четыре раза следствие закрывало дело за отсутствием, по его мнению, состава преступления, и четыре раза фонд «Право Матери» добивался в суде отмены этого решения. Последняя точка в деле о гибели Жени Ланцова еще не поставлена.


Евгений Ланцов
Фото: из личного архива

Вика.

После Жениной смерти Вика ходила часами по городу как потерянная, все пыталась выискать глазами кого-то похожего на Женю лицом или фигурой. Ей казалось, если найдет, — сразу лучше станет.

Я так и вижу, как бредет она по унылым улицам небольшого шахтерского городка, вглядываясь в мужские лица, в походку, жесты…

Но равного Жене не было. Да уже и не будет.

Милане Вика сказала, что папа улетел далеко на самолете. Навсегда.

Но Милана не понимает, что такое навсегда, и мучает Вику вопросами.

Женя похоронен на местном кладбище, несколько раз в год приезжают его родители, и Ланцовы ходят к нему все вместе.

Все врачи и военные продолжают трудиться в Министерстве обороны, с их голов не упал ни один волос.

На могиле у Жени стоит памятник.

Моя благодарность Светлане Алеонардовне Ланцовой и Жениной вдове Вике Ланцовой за то, что согласились вернуться в тот страшный январь и повспоминать его вместе со мной.

Фонд «Право Матери» будет бороться за наказание виновных в смерти Жени Ланцова и дальше, пока позволяет закон. Помогите фонду «Право матери» — может быть, именно благодаря вашей помощи еще одной солдатской матери станет хотя бы легче дышать. Вы можете помочь прямо сейчас, пожертвовав любую сумму на работу фонда.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

У тебя нет отпусков, ты не имеешь права заболеть, ты на вечной вахте. Днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. До конца жизни

Вот как это — жить и знать, что твой ребенок никогда не будет ходить, разум его останется трехлетним, речь невнятной, он будет немощным и не способным ни обслужить себя, ни тем более за себя постоять и при этом переживет тебя, и переживет надолго, а это значит одно — после твоей смерти его перевезут в государственный интернат, потому что больше везти будет некуда…

И ты посвящаешь ему всего себя, жертвуешь любовью к кому-то еще, карьерой, работой, отдыхом — жизнью всей своей жертвуешь, проходишь через непонимание и жестокость окружающих, через советы врачей оставить хронически больного, и движет тобой одно — страстное желание максимально приспособить своего ребенка к той жизни, которая начнется уже без тебя, после тебя.

У тебя нет отпусков, ты не имеешь права заболеть, ты на вечной вахте. Днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. До конца жизни.

Я совсем не преувеличиваю — так, свыкаясь с этими мыслями и мучаясь от них, живет у нас почти каждый родитель ребенка, а потом и взрослого с интеллектуальной недостаточностью, ДЦП, многими другими патологиями.

Об опыте помощи таким семьям в Санкт-Петербурге мой рассказ.

Помощь называется Гостевой дом. Не квартира, не гостиница, а дом. Сюда примут на неделю-другую человека с особенностями развития, разгрузив живущих с ним родственников, и будут этим человеком заниматься очень профессионально, с любовью и нежностью. Самому маленькому из всех постояльцев Гостевого дома было два с половиной года, самому старшему — сорок.


Психолог Максим и Катя
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Находится Гостевой дом в центре города, на Гороховой улице, занимая большую и странную квартиру в доме Распутина, — бесноватый старец жил этажом выше. Мало что в этой квартире напоминает учреждение, здесь нет одинаковой мебели, стандартных занавесок и поставленных в ряд стульев, зато много милых сердцу неправильностей, которые и делают это помещение домом. Здесь тепло. Заходишь — и почему-то хочется побыть подольше.

Обитателей дома сейчас трое — восьмилетняя Катя, очень красивая девочка с тонким лицом, которую нельзя оставить одну ни на секунду, потому что никто не знает, что Катя может в эту секунду сделать, 32-летний любитель славно поесть Мишаня и весельчак Ильгиз, ему 30. Ильгиз — единственный, кто может говорить внятно. Мишаня балакает на своем языке, не всем доступном, Катя молчит. Мишаня и Ильгиз — в колясках, Катя ходит с поддержкой. С ребятами трое взрослых — психолог Галина Вихрева, помощник психолога Максим и волонтер Наташа.

Время обеда.

Катя не ест самостоятельно, но хорошо открывает рот, и этим пользуется Максим, ловко вворачивая в Катю ложку с кашей. Катя плюется.

«Ого, Катюш, — говорит Максим весело. — Как это ты сегодня! А давай-ка еще раз!»

И подносит ложку ко рту. Все повторяется. Но с третьей попытки Максим побеждает, и каша проглочена.

Мишаня ест и пьет сам, правда вот, взять кружку в скрюченную болезнью руку он не может. На помощь приходит Галя.

Мамы Мишани и Кати в больнице. Катина — на курсе химиотерапии, Мишанина приходит в себя после второго инсульта

Ильгиз чувствует себя королем — он-то все делает за столом самостоятельно, хотя действует у него только правая рука. После еды Ильгиза переносят в гамак покачаться, Катя играет с Наташей в мяч, вернее, Наташа пробует играть с Катей в мяч, а Катя иногда реагирует на мячик, а иногда и нет, а Мишаня укатывает в другую комнату.


Ильгиз, Мишаня и Галина Вихрева, координатор проекта
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Мамы Мишани и Кати в больнице. Катина — на курсе химиотерапии, Мишанина приходит в себя после второго инсульта — первый она перенесла дома рядом с Мишаней, не на кого было его оставить, а в Гостевом Доме на тот момент места не было. Маме предложили отдать Мишаню на время в интернат, но она отказалась, посчитав, что так, мучаясь мыслями о нем, будет поправляться еще дольше. Мама Ильгиза, который в Гостевом доме уже в пятый раз, во время его отсутствия перевозит в новую квартиру вещи и разбирает их, при Ильгизе она бы этого сделать никак не смогла, уставала бы очень, — Ильгиз весит пятьдесят килограмм, и на ногах он не стоит совсем, так что даже пересадить его в кресло для мамы, которая ростом с Дюймовочку, крайне тяжело.

У Ильгиза ДЦП, но вполне сохранная голова, он жертва бюрократических издевательств медработников над мамой, простой рабочей с «Красного Треугольника».

Вот она мне так про это рассказывала:

— Сын шестимесячный родился. Воды у меня отошли прямо на работе, я мокрая вся в поликлинику заводскую пришла. А они мне — давайте рабочую карту, и все тут. И я пешком пошла с Нарвской на Садовую за картой (это три километра в один конец). А потом еще сидела, что-то они решали. Воды отошли в 10 утра, повезли рожать только в пять вечера. И все это время, получается, Ильгиз внутри меня уже без воды был, задыхался. А как родила, невролог пришел, за халат меня дергает и говорит, идите к завотделением, пишите заявление на отказ. Ничего себе, думаю, — и прямо как видение такое перед глазами: мы сидим с мужем и дочкой за столом, кушаем, а ребенок мой в это время где-то лежит, описавшийся и голодный… И сразу вопрос был решен. И мы с Ильгизом большие друзья, и я никогда об этом не пожалела, ни разу за все эти тридцать лет. Только что с ним будет, когда меня не будет? Я не хочу об этом думать, но думаю все время.

— А Вы боялись Ильгиза в первый раз в Гостевой дом отдать?

— Еще как. Но деваться было некуда, в больницу мне надо было ложиться, если бы его не устроила, не легла бы. Он же у меня на первом месте, я-то потом. Сейчас он туда с удовольствием уезжает, и я спокойна, там общение, чему-то новому можно научиться, поболтать с психологом и волонтерами. Так-то ведь, в основном, со мной он дома один, молодежи вокруг нет, разве что в компьютере.

Галина Вихрева, психолог, координатор Гостевого дома:

— За годы жизни с ребенком, а потом уже и со взрослым человеком с особенностями развития у родителей накапливается усталость, начинается, увы, саморазрушение, а никаких специальных программ помощи и поддержки именно семьи у государства нет. То есть получается, что для ребят из нашей фокусной группы существует реабилитация, а для ухаживающих за ними родителей — зачастую это одна мама, многие отцы не выдерживают, уходят, — вообще ничего нет. Вот мы и пытаемся их хоть изредка разгрузить.


Мишаня
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Гостевой дом существует с 2011 года как проект организации «Перспективы», созданной в Петербурге двадцать лет назад немкой Маргарете фон дер Борх для улучшения жизни детей и взрослых с тяжелой инвалидностью. За это время более 500 человек прошли через Гостевой дом, значит, пятьсот родителей смогли немного вздохнуть, ну, а их дети — побыть в компании, увидеть какую-то еще жизнь, чему-то научиться.

Потом Дима остался в гостевом доме на неделю, а мама впервые в жизни отправилась в командировку на юг, в город у моря

Галина Вихрева:

— Каждый из них требует особого подхода, многие расторможены, часто нет концентрации внимания, бывает, что нарушен инстинкт самосохранения, и кто-то, например, может попробовать открыть окно и выйти в него, поэтому окна у нас закрыты особым образом, кто-то ест все подряд, от камней до носков, в общем, это люди, требующие неотступного 24-часового внимания к себе. И мы это внимание даем.

— Перед поступлением в гостевой дом родители заполняют специальную анкету?

— Обязательно. И очень подробную. Ну вот, например, из анкеты Димы:

«Передвигается самостоятельно, однако нуждается в поддержке при перемещении в незнакомом пространстве. Осторожничает на улице. Левша, все делает левой рукой, возможности ограничены. Ест сам, единственное что — помогаю ему дозачерпывать. Вилкой может накалывать твердую пищу, но основной прибор это ложка. Пьет из чашки сам, очень любит хлеб, напихивается полный рот, ему нельзя близко ставить тарелку с хлебом, лучше по кусочку давать.

Умывается он под контролем. Моет руки сам, лицо кое-как, а вот зубы чищу ему я.

Дима практически не говорит, только отдельные слова и фразы. Если что-то не понятно, то несет книгу и показывает пальцем на картинке, что ему надо. Любит книжки, но рвет странички (или углы) из них или лижет их языком, порой сгрызает как крыска. Стал очень настырным и упрямым, стремится все сделать по-своему. Очень всем мешает его маниакальная привычка всех гладить по голове. Еще может на улице кого-нибудь, проходя, зацепить свободной рукой. Я всегда начеку».


Ильгиз, Мишаня, волонтер Наташа, Катя и психолог Максим в гостиной
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Приписка в конце анкеты:

«Он никогда и нигде не оставался надолго без меня, наверное, ему будет страшно (и мне).
Очень хочу попытаться оторвать Диму от себя.
Что-то я подустала за 24 года без сменной вахты».

Первый раз мама привела Диму в Гостевой дом на несколько часов, сама в это время ходила взад-вперед по Гороховой, нервничала. Потом — на день, и отправилась к подруге-косметологу и по магазинам, но не как обычно, стремглав, а в удовольствие. Потом — на день с ночевкой, и смогла сходить в врачу.

«А вечером — рассказывает она, — впервые лет за десять я пошла на  концерт. Играли «Времена года», Шостаковича и Брамса. Я поразилась своей реакции на сложную музыку Шостаковича — я впитала ее всю, погрузилась в  нее. Это было как лекарство».

А потом — потом Дима остался в гостевом доме на неделю, а мама впервые в жизни отправилась в командировку на юг, в город у моря.

«Я вдруг, — продолжает она, — стала хозяйкой своего времени, это очень необычно, я принадлежала себе и только себе! А вернулась — и  увидела в Диме перемены, которые меня порадовали. Димой я занимаюсь всю его жизнь, оставив мечты о диссертации, муж ушел, когда Диме было пять, мы живем втроем с моей очень старенькой мамой, которая помогает как может. Дима у нас воспитан в любви и ласке, прямо Аленький цветочек такой, но характер у него сложный, к нему надо искать подход. Иногда он  бывает агрессивным, руки вон мне расцарапывает как котенок, все они в  мелких шрамах, я, шутя, говорю, что работаю дрессировщицей. Полюбила я  его таким, какой он есть, сказав себе — не жди ничего другого. Дима — мое прикипевшее, и мне страшно думать, что будет дальше, я страдаю от  мысли, что он зачахнет, когда рядом не будет родной души. В Гостевом доме я постепенно всем доверилась, под окнами больше не брожу. Я  совершенно спокойна, когда Дима там».

День в Гостевом доме протекает так, как бы он протекал в обычной семье: завтрак, обед, ужин, уборка, мойка посуды, занятия, прогулки, можно поваляться в шариках в сухой ванне, отдохнуть в сенсорной комнате, порисовать пальцами или даже кистями рук, поиграть на синтезаторе, вечером посмотреть мультики и собраться в круг всем вместе.


Катя
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

«Наши ребята — не больные, а с особенностями развития, и мы просто эти особенности должны учитывать в своей работе, создавая для них условия пребывания, максимально приближенные к дому, чтобы не было травмы», — убеждена социальный работник Мария. Именно поэтому сотрудники ведут круглосуточный журнал наблюдений, вырабатывают стратегию поведения с каждым и варианты сопровождения — тут ведь надо понимать даже, как дотронуться до того или другого из ребят, чтобы не вздрогнул.

Гостевой дом — единственное место в Петербурге, дающее родителям «особенных» детей немного так нужного им времени, воздуха и свободы

Из журнала наблюдений Гостевого дома:

«Про Тимура.

Ставим тарелку с едой вместе со всеми, зовем Тимура, но не тащим его на кухню. Если все сидят, едят, Тима обычно приходит на кухню. Тут важно помочь ему сесть на стул и дать в руки ложку. Ест как правило в несколько приемов (пришел-ушел). Если не хочет — не настаиваем.
С удовольствием качается в гамаке.

Часто ходит босиком.

Иногда слушает, как читают книги.

Очень любит Юлю Калаеву (а она его).

Если у Тимура все хорошо, и ему нравится то, что происходит, часто обсасывает футболку на груди (время от времени нужно менять).

Сильно скучает по дому, особенно в первые дни, и нередко первое время лежит у входной двери. Не сидим рядом с Тимуром — предлагаем вернуться в комнату и уходим туда. Если нет зрителей, чаще всего Тимуру надоедает, и он возвращается».

Мне очень нравится это спокойное, заботливое, взвешенное и внимательное отношение.

Гостевой дом — единственное место в Петербурге, дающее родителям «особенных» детей немного так нужного им времени, воздуха и свободы. Родители эти живут в ежедневном подвиге, правда, им никто не повесит на грудь медаль и не покажет по телевизору.

Саша, папа восьмилетнего Илюши, сменивший профессию врача и профессиональную карьеру на уход за сыном, у которого ДЦП и спастический тетрапарез:

«То, что случилось с Илюшей, — трагедия. И я не перестаю об этом думать и жалеть его. Илюша, увы, не ходит, он может ползать по-пластунски и сидеть в специальном кресле. Каждое утро я доношу его до  машины на руках и везу в коррекционную школу, потом свободен до трех часов, пока он там. Вот за это время я и должен успеть что-то заработать, ведь у нас еще двое детей, шестилетний Даня и грудной Миша. Много заработать я не могу, так как занят сыном, а нанять кого-то, кто бы ухаживал за ним, тоже не могу — нет на это денег. Гостевой дом хоть иногда помогает из этого замкнутого круга высунуть голову».

«Особенный ребенок, — продолжает Саша, — очень сильно влияет на жизнь, переворачивая весь ее уклад. А в России — особенно. Отличие с соседней Финляндией — не как небо и земля, а как, увы, небо и подземелье. Мне все время и везде приходится защищать Илюшины интересы. Даже в коррекционной школе. И все эти рассказы про «открытый мир» и безбарьерную среду в Питере зачастую полная лажа, на велосипеде-то и то не проехать, что уж тут говорить про инвалида-колясочника. Вы вот много их видели на улицах?

Единственное место, где никогда и ни с кем не приходится ругаться — это Гостевой дом. Там нас всегда слышат и понимают. Там работают доброжелатели в прямом смысле этого слова. Илюша был там уже несколько раз, ездит всегда с удовольствием, и жена даже нашла у него на планшете селфи с девчонками из Гостевого дома…»

Кто-то скажет — ну что же мучиться, такие тяжелые дети, такая неприспособленная для этого жизнь, столько будет из-за этого не сделано, не достигнуто, не прожито — ведь есть же готовый государственный выход: оформить в интернат…


Ильгиз в гамаке
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Может, и так. Но только эти родители, — не сделавшие, не достигнувшие, не прожившие, — сдали самый главный в жизни экзамен : они остались людьми. И милосердие поселилось в их домах. Потому что оформить в интернат просто, непросто — забыть.

И чем сохраннее будет родитель, тем позже замаячит на горизонте призрак государственного учреждения с убийственным названием ПНИ.

Позавчера Мишанина мама позвонила из больницы и говорит: «Вы знаете, а  я, наверное, смогу ходить с палочкой, мне лечение помогает. Я вас прошу, только сберегите моего мальчика».

И заплакала.

Гостевой дом сбережет. Только мы должны ему помочь в этом. Деньги нужны на коммуналку и зарплату восьми сотрудникам.

PS. Ах да, я же совершенно забыла рассказать, откуда у Гостевого дома такая квартира в центре Петербурга. Вот откуда: ее подарила основательнице «Перспектив» немке Маргарете фон дер Борх ее тетя, врач по имени Вера фон Фалькенхаузен-Лупиначи. Подарила, просто чтобы помочь.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
23 декабря 2016

С улицы Надежды

Этот текст написан в поддержку Володи Миронова, сварщика с улицы Надежды, его жены Светы и их троих детей — Владика, Даши и Жени. Я была у них в Крымске в съемной однокомнатной квартире на прошлой неделе

10 ноября 2015 года Зинаида Владимировна Князькина аккуратным женским почерком написала отказ от сына, инвалида первой группы Владимира Петровича Миронова, упаковала вещи, прошла, не взглянув, мимо десятимесячного внука Жени и уехала за две тысячи километров домой в Оренбургскую область. Вообще-то она приезжала вроде как за сыном ухаживать, но больше — подождать, чтобы он умер, и увезти на родину похоронить.

Как-то раз, когда Володина жена Света перематывала повязки ему на ногах, мама предложила, не стесняясь, сдать его в интернат: «Ты, Света, молодая, да и мне жить надо», — сказала она очень просто.

Про маму в этом тексте больше не будет ни слова, но Володя до сих пор не понимает, за что она его бросила, думает, может он в чем-то перед матерью провинился…


Фото: Виктория Ивлева
Володя Миронов. Рядом спит его младший сын Женя

Вот описание жизни семьи Мироновых.

Первой в доме встает Света. Это 6.30. Она будит спящую рядом Дашу и собирает ее в детский сад. Даше три года. Владик, которому девять, спит на двухэтажной кровати, естественно, наверху, но сегодня он ночевал у бабушки с дедушкой. Даша и Владик — Светины дети от первого брака (это я так, для протокольной точности). На диване продолжает сопеть маленький Женя, а внизу примостилась Мамуля. О ней речь еще впереди. Света и Даша выходят из дома без четверти восемь, ровно в восемь Даша должна быть в детском саду, иначе не пустят, хоть и детское учреждение, а все строго там, как у взрослых. Слава Богу, у Светы есть «Лада Калина», без машины Света совсем пропала бы. Света едет на работу, а потом приезжает в обед, чтобы забрать Владика и отвезти его в школу во вторую смену.

Глава семьи Володя Миронов живет на отдельной кровати у окна.

Крови не было, только сломанный позвоночник. Света на тот момент была на третьем месяце

Это не потому, что они со Светой поссорились, а потому что Володя парализован. И кровать у него специальная, с противопролежневым матрасом и продольной металлической балкой, которую сделали Володины друзья в надежде, что он когда-нибудь сможет за нее держаться. Матрас — тоже братская помощь неравнодушных людей. Еще друзья сделали шведскую стенку, пока что, правда, на ней сушится белье, да время от времени по стенке лазает непоседливый Женя.

Инвалидом Володя стал за несколько секунд. 30 августа 2014 года он ехал на Светиной «Ладе Калине», навстречу ему тоже кто-то ехал, забыв выключить дальний свет. Володя, ослепленный фарами, не справился с управлением и въехал в дерево.

Крови не было, только сломанный позвоночник.

Света на тот момент была на третьем месяце.


Фото: Виктория Ивлева
Володя Миронов, его жена Света и их младший сын Женя вечером дома. Шведскую стенку, построенную Володиными друзьями для тренировок, Света пока что использует для сушки белья

Володю она нашла в коридоре больницы. Он лежал на каталке, и никто к нему не подходил. Дежурный врач сказал Свете по-простому — да у него документов нет, чего его смотреть-то… Света аж задохнулась от его ответа. Это была первая битва с медициной. Мироновы ее выиграли: благодаря Светиной настойчивости через несколько часов Володя был доставлен в Краснодар на вертолете санавиации и блестяще прооперирован доктором Волынским.

Равнодушных врачей, забывших клятву Гиппократа, Света с Володей встретят потом достаточно — один будет прямо говорить, что Володя не выживет, и нечего стараться, другой хамским тоном сообщит, что Света Володе никто (Мироновы на тот момент не были расписаны), и пусть-ка она пойдет из больницы вон, третья, придя к ним домой, встанет, зажав нос, в двух метрах от Володиной кровати, велит Свете надеть перчатки и щупать нагноения…

Света, юрист и учитель истории и права, научилась с ними бороться и добиваться того, что Володе положено по закону. Только вот сил и нервов на это уходило столько, что иногда казалось, сама не выживет. Однажды Володю потеряли при перевозке из Крымска в Краснодар, Света обзванивала все больницы и морги, потом выяснилось, что просто где-то неправильно передали информацию, в другой раз он исчез из реанимации, и никто вообще не мог ей ответить, где муж, а он лежал в соседнем отделении, в палате за закрытой дверью, просил есть, но люди в белых халатах не обращали на него никакого внимания… Она рыдала, падала, беременная, в обмороки и снова упрямо шла за него сражаться. Главное сражение было в больнице — вертеть Володю, чтобы противостоять пролежням. И Света вертела. А когда уже совсем не могла этого делать из-за живота, стала платить по 500 рублей санитаркам на смене, они, правда, не очень старались, но все лучше, чем если бы он один лежал. Света строчила жалобы и письма во все инстанции, буквально выгрызая из государства помощь, которая положена была Володе по закону, рассылала письма во все благотворительные фонды подряд, раздавала людям листовки с просьбами о помощи мужу и, задыхаясь от беспомощности и внезапно свалившейся беды, неотступно думала об одном — чтобы выжил.


Фото: Виктория Ивлева
Даша, дочь Светы от первого брака, знает с детства, что у нее есть два папы, и отлично дружит с обоими. На снимке: Даша и папа Володя

Потом она скажет:

«Думала — вот пусть что угодно, только чтобы живой».

Он выжил. Но отсутствие доброкачественного ухода привело к дополнительным операциям и изуродовало Володино молодое, сильное тело.

Всего за время после травмы было у Володи 10 операций, две из них — сложнейшие, и в позвоночнике у него теперь, как у фигуриста Плющенко, стоит биопозвонок. Про Плющенко это мне Володя сам рассказал, я не проверяла. Стоимость такого позвонка миллион двести тысяч. Света, как услышала цену, так и села, не было таких денег и близко. Оказалась, на операцию есть квота, и Света, пробегав как Савраска четыре дня, выбила ее. Я бы очень хотела сказать «получила», но не выходит — именно выбила.

Главное сражение было в больнице — вертеть Володю, чтобы противостоять пролежням. И Света вертела

Все остальные восемь операций — позор и приговор государственному здравоохранению, потому что это были операции по удалению пролежней и последующая пластика кожи. Пролежни ведь почти всегда результат небрежного отношения к больному. А у нас уже вроде как нормой стало, что ухаживать за человеком в госбольнице должны родственники, а не профессионалы. Нет родственников — пиши пропало.

А как Света беременная могла ворочать большого здорового мужика?

Никак.

А потом как — с тремя-то детьми?

Тоже никак.

И вообще, почему это должна была делать она, а не те, кому положено?

Были в жизни Володи, конечно, и совсем другие врачи — настоящие, заботливые, видящие в каждом пациенте прежде всего человека, они-то и спасли его. На самом деле медицина наша вовсе не плохая и не отсталая, но все в ней, как и вообще все в стране, зависит не от закона и установленных правил, а исключительно от того, в чьи руки ты попал. И это всегда уравнение с неизвестными.


Фото: Виктория Ивлева
Володя, Света и маленькая Даша до аварии

22 января 2015 года Володе делали очередную операцию. Света волновалась больше обычного — в результате в этот же самый день после обеда родился Женя — раньше срока на месяц.

Сегодня Женя просыпается в девять утра, и все тут же приходит в движение. Женя прискакивает к папе, влезает на кровать, и они вместе смотрят в окно, Женя выискивает во дворе птиц, тычет в них пальцем и кричит «Кар!», а Володя радостно смеется, гладит малыша и ведет с ним беседы.

Теперь, через два года после аварии, Володя умеет делать вот что: шевелить плечами, закидывать руку за голову, поднимать килограммовые гантели, напрягать ноги, переворачиваться с боку на спину, чесать нос, посылать смски, взять ладонями яблоко и бутылку с водой. Это все — огромные достижения, начинал Володя с полной неподвижности. Держать что-то пальцами Володя не может вообще никак, они его просто не слушаются. Володины руки немного напоминают кошачьи лапки — пальцы вроде есть, но действовать по отдельности они никак не могут. Для развития мелкой моторики Володя подолгу покусывает пальцы, надеясь, что чувствительность вернется.

Но самое главное, что Володя может делать руками — это обнимать своих детей и жену. Он делает это много раз в день и всегда — с удовольствием.

Встает Мамуля. Мамуля — мать Володиного товарища детства. Жизнь у Мамули была страшна — двоих ее сыновей убили. Осталась только дочка со внуками в деревне под Оренбургом. Мамуля оставила им свою пенсию и переехала в Крымск к Мироновым ухаживать за Володей. Бесплатно. Делает Мамуля все аккуратно, точно и удивительно спокойно. А вообще-то она работала дояркой, боится больших городов и тоскует по сельской жизни.

Уже после аварии, в больнице, все время об одном думал: только бы дожить до его рождения

Мамуля кормит Женю варениками, потом чистит Володе зубы, (чищеные зубы прямо у него пунктик какой-то, он когда в больнице очнулся, первое, что захотел — зубы почистить) умывает Володю из голубой пластиковой миски, занимается всякими там катетерами и прочим таким, поит Володю кофе. Всегда из чашки. Это Света с Володей решили — никаких поильников, никаких привычек прикованных к кроватям людей. Кстати, в доме Володю никто никогда не называет инвалидом, просто говорят детям, что папа болеет.

Потом Володя звонит Свете: «Зая, ты доехала? Все в порядке? Работы много? Позвони в обед».

И рассказывает мне:

«Мы когда познакомились, все стали вокруг говорить — да ты че, Вовка, на фиг она тебе сдалась-то с двумя детьми, а Свете — да ты че, Светка, да он же поматросит и бросит… А у меня детей после армейской травмы вовсе не должно было быть. Когда оказалось, что Света ждет ребенка, я чуть с ума не сошел от счастья. Уже после аварии, в больнице, все время об одном думал: только бы дожить до его рождения. Вот дожить, увидеть, дотронуться — а там и помереть можно. Сейчас помирать совсем не хочется, хочется увидеть, как вырастут».

Света потом мне скажет:

«Я была одна с двумя детьми. И он мне просто начал помогать. Сказал, ты хороший человек, и я хочу с тобой дружить».

Так все и началось.

Володя:

— Я раньше жил — берегов не видел, краев не замечал. А теперь ценю очень малые вещи в жизни, пустяки, которые сам сделать уже не могу, — вроде — самому встать и сварить кофе или шарик в руку взять. Радуюсь каждому маленькому ветерку.

— А о чем больше всего жалеешь? — спрашиваю я.

— Давит, что не могу просто помогать Свете жить! Она приходит с работы, я вижу, что усталая, а я кошелку у нее из рук взять не в состоянии…

Немощность очень мучает Володю.


Фото: Виктория Ивлева
Изъеденные пролежнями Володины ноги

Света:«Я не могу понять, как это у него получается, но я ни на один праздник не остаюсь без цветов! Володя вообще очень добрый человек, детям никогда ничего не жалел, это я могу сказать им «нет», а папа всегда «да» скажет. Приятно понимать, что любимый мужчина делает все для твоих детей«.

Мамуля моет полы, вешает на балконе белье, заваривает чай. В гости заходит соседка, бабушка Наташа, главный мироновский друг в доме. Они с Мамулей пытаются приклеить отвалившееся стекло у очков, Володя дает ц.у., как это делать, и тихо над ними посмеивается. Потом Мамуля, кряхтя, приподнимает Володю, он плетью повисает у нее на руках. Мамуля пересаживает Володю в инвалидное кресло, перестилает кровать, меняет белье — каждый день — и предлагает вывезти Володю погулять. Света так завела, чтобы обязательно выходить гулять, — в доме, где Мироновы живут, есть пандус. В выходной после зарплаты Света сажает Володю в машину, и они едут в магазин делать покупки, как самая обычная семья.

Все молодое и прекрасное тело Володи иссечено, оно в заплатках из его собственных кусочков кожи

Гулять Володя идти сегодня не хочет, плохо себя чувствует, сидит в кресле, мы с Мамулей, как можем, растираем его ноги.

— А кем ты хотел быть? — зачем-то спрашиваю я.

— А кем хотел, тем и стал. Сварщиком. Эх, да я бы и сейчас, сидя в инвалидном кресле, мог бы им быть, мне бы вот только руки хоть как-то восстановить, я бы сварочный аппарат купил, только бы руки…

Я беру соломинку, вставляю ее между средним и указательным пальцами Володиной правой руки, надеясь на чудо. Чуда не происходит, соломинка соскальзывает на пол. Володя с тоской смотрит в окно. Каждый день он пытается тренироваться с гантельками и мячами, не дает себе поблажек, но пальцы по-прежнему совсем не слушаются его.

Все молодое и прекрасное тело Володи иссечено, оно в заплатках из его собственных кусочков кожи, шрамы от пролежней повсюду, вырезан огромный кусок из попы, одна нога почти в два раза тоньше другой, столько мертвой гноящейся ткани пришлось удалить. Движения в ногах нет никакого — даже пошевелить ступней Володя не может.


Фото: Виктория Ивлева
Каждое утро Мамуля умывает Володю и чистит ему зубы. Умыться сам Володя не может — руки совсем не слушаются его

— Смотрите, — говорит он мне. — Кажется, чуть-чуть получается.

Я смотрю — на ноге отчаянно бьется синяя жилка. Больше ничего.

Руки может попробовать восстановить хороший реабилитолог, но в Краснодарском, совсем не бедном крае нет ни одного реабилитационного центра для таких, как Володя. И в любом случае реабилитация теперь в России — платная.

А денег у Мироновых нет.

Света и дети прописаны в маленькой квартире Светиных родителей, а Володя прописан там временно

Пенсия Володи одиннадцать тысяч восемьсот, Женя получает за папу тысячу триста, зарплата Светы четырнадцать тысяч, папа Владика и Даши алиментов не платит, но иногда делает детям подарки, Даше вот недавно подарил золотые туфельки, как у девочки Элли из «Волшебника Изумрудного города», и то хорошо. За квартиру платят семь тысяч в месяц. Света, слава Богу, добилась компенсации за коммуналку. По социальному страхованию Володя получает памперсы, пеленки, четыре мочеприемника вместо двенадцати необходимых и два катетера вместо четырех — доктор ошиблась, неправильно записала в индивидуальном плане реабилитации. Катетер стоит пятьдесят рублей, а мочеприемник — сорок пять. Чтобы ошибку исправить, нужна целая комиссия, которая должна приехать к Володе из Краснодара… Памперсов Володе хватает с лихвой, остатками они делятся с хосписом, в котором Володе довелось полежать, когда Свете совсем невмоготу стало с грудным ребенком каждый день в больницу ездить — ворочать мужа. В хосписе за Володей ухаживали как дома, с тех пор Мироновы с ним дружат.

Света и дети прописаны в маленькой квартире Светиных родителей, а Володя прописан там временно, на пять лет. Жилье же Мироновым не светит вообще никакое. Никогда. Чтобы взять кредит на квартиру, надо иметь зарплату в пятьдесят тысяч — это не их вариант. Материнский же Светин капитал в пятьсот тысяч просто пропадет, потому что, чтобы в придачу к нему получить миллионную субсидию и купить жилье, надо еще иметь миллион на счету — ну, во всяком случае так объяснили в администрации района, сказав, что деньги вполне можно на несколько дней одолжить у родственников, ну просто, чтобы в банке счет показать. В администрации еще очень удивились, что у Светиных родственников нет миллиона…


Фото: Виктория Ивлева
Мамуля готовит пластырь для очередной перевязки

Недавно Света с детьми получила статус малоимущих и встала на очередь на жилье. Номер их очереди — 494. С 1984 года в Крымске по этой очереди не получил квартиру ни один человек.

6 мая этого года Света и Володя поженились. Света была в белом кружевном платье, а Володя — в красивой рубашке. Пожениться оказалось тоже не просто — сначала надо было взять для Володи справку у психиатра о здравом уме и памяти, потом позвать нотариуса, который должен был зафиксировать, что Володя разрешает другу расписаться за себя, потому что сам не может. Нотариус затребовал десять тысяч рублей. Тут Света так взбесилась, что написала президенту и спросила, имеет ли право инвалид первой группы жениться бесплатно?

Мы все думаем, что бедность — это когда все в зипунах сидят, жрут мерзлую картошку

Через несколько дней оказалось, что имеет, и они стали мужем и женой Мироновыми.

Мы все думаем, что бедность — это когда все в зипунах сидят, жрут мерзлую картошку, а вокруг пол земляной и нечесаные дети. Но ведь это не бедность, а пьянство. Бедность — это когда лекарства не на что купить и приходится ждать, стиснув зубы, до зарплаты, как это делают Мироновы. До аварии они жили вполне себе хорошо, Володя зарабатывал по восемьдесят тысяч, денег накопили триста тысяч, хотели дом строить. Все сбережения уже давно ушли на Володину болезнь, а она продолжает требовать еще и еще. Одного перевязочного материала в месяц приходится покупать на 20 тысяч.

От старой, сытой жизни остались у Мироновых два смартфона с фотографиями Володи до аварии, да выручающая всю семью «Лада Калина».


Фото: Виктория Ивлева
Мамуля готовит Володю к пересадке в кресло

Если вы думаете, что история Володи Миронова какая-то особенная, из ряда вон, то вы очень ошибаетесь. Вот сейчас в фонде «Живой», который помогает с реабилитацией, таких, как Володя, сорок шесть человек. Фонд временно приостановил прием заявок из-за недостатка средств. Если мы их соберем, то к кому-то из тяжело больных взрослых могут вернуться речь или движение. А лично Володя Миронов сможет поехать в подмосковный реабилитационный центр «Три Сестры», где сделают все возможное, чтобы вернуть его рукам чувствительность. Под Новый год и Рождество «Три Сестры» дают пятидесятипроцентную скидку. Володя Миронов может начать реабилитацию уже на этой неделе. Все зависит от вас. Лучшего подарка для Володи и его удивительной жены Светы на Новый год не может и быть.

Спасибо всем, кто откликнется.

Я хотела в самом конце перечислить фамилии врачей из Краснодара и Крымска, которые остались верны Гиппократу и спасли Володе Миронову жизнь. Это доктор Костин, доктор Абкаримов, доктор Матевосян и доктор Медведев. Я рада, что они есть и были рядом.

И вот что еще: я уходила от семьи Мироновых с полным ощущением счастья. Наверное, так всегда бывает, когда прикасаешься к настоящей большой любви.

Помогите «Живому». Помогите Володе.

Оформить пожертвование на любую сумму вы можете прямо сейчас. Лучше всего, если это будет регулярное ежемесячное пожертвование. Спасибо вам!

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
01 декабря 2016

Синдром Маугли

Однажды моему сыну пришлось провести почти сутки в больничном боксе.

Одному. В четыре года.  

Это было инфекционное отделение, и мне оставаться в нем не полагалось никак. В боксе стояла детская кроватка с рыжим резиновым матрасцем и опускающейся решеткой, еще одна кровать, прикрытая пеленкой «Минздрав», стул, обитый черным дерматином, стол и тумбочка. Вдоль стены напротив шла ванна, а под ванной прятался большой эмалированный горшок, накрытый крышкой. Игрушек не было никаких. Огромное окно, за которым шумели двор и жизнь, было замазано снизу до половины белой краской, поэтому ни двора, ни жизни в окно видно не было.

— Идите домой, — сказала мне врач усталым голосом. — С ним ничего не случится, обязательно кто-то подойдет, хоть нам за это и не платят.

— Вы хотите сказать, что в детской больнице нет нянь для детей? — спросила я так, как будто выросла в какой-то другой стране.

— Хочу. Нет такой должности в штате — няня, мы уж сами как-то выкручиваемся.

Сын заплакал.

— Идите домой, — повторила врач. — Мальчик, перестань плакать, ты же большой, а плачешь! Вон, — махнула она рукой куда-то в сторону, — у нас отказнички лежат и никогда не плачут, а ты…

Слово «отказнички» царапнуло сердце, но на тот момент не задержалось, — сын, конечно, был важнее всего.

2639638

Так выглядела палата в больнице Копейска до прихода туда программы «Больничные сироты»
Фото: Общественное объединение «Женщины Евразии»

Бокс находился между двумя точно такими же боксами, которые пустовали. Получалось, впервые в жизни маленький — да-да, маленький, не бывает в четыре года больших-то! — не совсем здоровый мальчик оставался один в незнакомом казенном помещении, да еще и на ночь. Дизентерия и все кишечные палочки на свете показались мне полной ерундой в сравнении с чумой одиночества.

Утром, узнав, что диагноз не подтвердился,  я помчалась забирать ребенка. Сын по-прежнему был один в трех боксах, глядел в замазанное окно и тихо выл. Не плакал, а именно выл тоненьким голоском, а потом вжался в меня так, как будто прошла целая жизнь, а не одна ночь, и даже не хотел одеваться, чтобы не разжимать объятья.

Он давно вырос и забыл, конечно, про этот случай, а я уже давно знаю, кто такие «отказнички», только вот за окном почти ничего не меняется: няни (именно няни, а не санитарки!) в детских больницах до сих пор так и не предусмотрены — ни в Москве, ни на Камчатке — нигде в Российской Федерации. Я написала «почти не меняется», потому что некоторое движение все-таки есть: с прошлого года детей при поступлении в сиротские учреждения обследуют не в больнице, как раньше, а в обычной поликлинике, амбулаторно. Правда, выполняется это далеко не во всех регионах и, в любом случае, полностью проблему нянь никак не решает — больные малыши есть всегда. Так и продолжают врачи, медсестры и санитарки «выкручиваться».

Иногда им помогают неравнодушные люди. Вот как в Челябинске.

Однажды, лет десять назад, Челябинск проснулся утром, чтобы увидеть, что по всему городу висят необыкновенные билборды — не про партию и шмотки, а про сирот. «Их всего сто, а нас миллион! Мы можем им помочь!» — говорил челябинцам рекламный щит. На самом деле сто тридцать семь малышей без мам находились на тот момент в детских больницах города… Это были несчастные дети, изъятые из неблагополучных семей, отказнички из роддомов, воспитанники домов ребенка и подкидыши.

Врачи и медсестры, конечно, их лечили, но никаких нянь у детей не было. Ни с одним из них никто не играл и не брал на руки, чтобы приголубить, никому из них никто не улыбался и не агукал. Они лежали маленькими старичками в своих унылых кроватках молча и бесслезно и от полного одиночества сосали собственные руки, волосы, слюнявили сбившиеся кроватные пеленки и раскачивались, раскачивались, раскачивались, баюкая себя… Опека в ту пору не очень спешила с оформлением документов, и больница, получалось, была единственным местом, где дети могли находиться, даже если не были больны.

Рекламный щит был результатом совместной деятельности программы «Больничные сироты» общественной организации «Женщины Евразии» и администрации города. И он сработал. До этого, правда, общественники два месяца обивали пороги разных кабинетов, хозяева которых в упор их не замечали, пришлось даже пресс-конференцию созывать, показывать фотографии детей, лежащих на прорезиненных матрасах без пеленок.

Но самым первым движением в сторону больничных сирот была частная инициатива молодой мамы Яны Захаровой:

«Помню, первый раз собрали для деток, к которым никто не приходил, два багажника пеленок, памперсов, игрушек всяких — у них же в больнице вообще ничего не было — обогреватель еще в палату купили, отвезли, передали. А на следующий день звонит оттуда одна мама и говорит — вы молодцы, но только обогреватель у главного врача в кабинете, а пеленки-распашонки забрали себе медсестры…»

2639640

Больница Челябинского тракторного завода. С этих детей началась программа «Больничные сироты». Больше они на голых клеенках не спали


Фото: Общественное объединение «Женщины Евразии»

Тут и стало понятно, что бросать это дело никак нельзя, с главврачом пришлось встретиться и поговорить,  потом решили выявлять таких ребятишек в других детских больницах Челябинска, оказалось, некоторые, совсем здоровые,  просто жили в больницах чуть не по году, такая была волокита с документами. 

Поскольку государством это не было предусмотрено, ни одна больница не имела права (и не имеет до сих пор!) нанять штатную няню, вот и получалось, что ни нормальным уходом, ни воспитанием, ни развитием детей с социальным статусом заниматься в лечебных заведениях было некому. К ним относились как к какой-то обузе, а еще чаще — вообще никак к ним не относились. Не нужны они были никому, эти государевы дети, кроме, пожалуй, студентов-медиков, учившихся на них делать уколы и ставить капельницы. 

Яна:

«Мы приходили и просто плакали, стоя над их кроватками, думая о том, каким кошмаром начинается жизнь этих детей. Помню, кто-то сказал: «Ну и зачем вам эти дети? Они же все пропащие, государство пусть им помогает…» А еще кто-то ввернул равнодушно: «Да чего с ними возиться? Все равно все на органы пойдут.» У меня от подобных разговоров лишь поднималась волна энергии, рожденной жалостью, сопереживанием и сочувствием. А потом жалость преобразовывалась в дело, потому что очень хотелось что-то изменить.»

Татьяна Щур, руководитель проекта:

«Наша неожиданная реклама сработала, в фонд стали приносить и питание нормальное, и подгузники, и игрушки. Мы старались как можно чаще приходить к детям, вечером ждали, когда они уснут, только потом уходили. И знаете, нас не очень-то жаловали поначалу. Ведь ребенок благодаря нам начинал меняться, отвыкал быть один, расцветал, эмоции появлялись — ну и, конечно, когда мы уходили, начинал плакать, требуя к себе внимания. Персонал был недоволен, а по большому счету получался полный бред — чем больше человеческого мы приносили в жизнь малышей, тем больше мы мешали врачам. И стало понятно, что надо организовывать постоянных нянь, волонтерами одними не обойтись. Первые деньги на зарплату няням дали наши английские друзья… Потом уже получили несколько грантов, так вот до сегодняшнего дня и довели проект. Власти родного города, увы, приняли в нем минимальное участие…»

Сейчас в проекте «Больничные сироты»  работают шесть дневных нянь на постоянной основе.

Вот отрывки из моих разговоров с ними:

«Вижу однажды, давно еще: стоит малышок на подоконнике, в окошко смотрит. Медсестра мимо идет, спрашивает: «Чего ты смотришь?» Он ей лепечет в ответ: «Маму жду». А она вдруг как сдергивает его вниз со словами: «Нечего смотреть, нету у тебя мамы!» Сейчас, конечно, уже так никто с нашими детками не разговаривает.»

«Количество детей сильно колеблется, вот сейчас их восемнадцать, и все по разным больницам, а через несколько дней может стать в несколько раз больше. Я вот сегодня мечусь с этажа на этаж между Сонечкой с пневмонией и изъятым из семьи Степкой… Идеально, конечно, нам иметь мобильную бригаду нянь, но это несбыточные мечты.»

«У нас же особый контингент детей, они все травмированные. Однажды привезли мальчика лет четырех, папа на его глазах убил маму. Малыш так боялся, что не выходил из-за занавески.»

«Большинство отказных детей — инвалиды, жалко их особенно, и ухаживать за ними нужно тщательнее, чем за обычным ребенком, а получается наоборот. Их и так жизнь не пощадила, ласки и заботы им во сто раз больше нужно, тем более, когда болеют и в больницу попадают, да где уж тут…»

«К нашим детям ведь почему еще больничный персонал так относился? Потому что понимали, что заступиться за них некому, это ж не домашние малыши. А мы стали жаловаться — и на отношение, и на то, в каком виде детей зачастую привозят из детских учреждений, раньше-то не фиксировали, если ребенок поступал в больницу с синяками. Ну кому ж лишний контроль нужен?»

«Первое время я плакала от жалости к ним, потом поставила барьер, сказав себе так: «Я поработала целый день, даря им любовь, заботу и ласку. Теперь я иду домой к своим детям.»»

2639642

Маленький Ильдар, изъятый из семьи. С ним были няни Валентина, Римма Ивановна и Саша
Фото: Общественное объединение «Женщины Евразии»

«Самое прекрасное — увидеть, как ребенок чему-то научился. Вот не умел сосать — и вдруг ты видишь, как он первый раз это делает! Это непередаваемо! А первые слова! Шаги! Я вот подпитываюсь от них. Я дарю им заботу и любовь, а они мне — детскую непосредственность. Я учусь у них бороться за жизнь. Как-то я разнюнилась из-за неудач бытовых, а потом посмотрела на детей, да и говорю себе: «Ты чего переживаешь-то? Перед тобой ребенок, у которого нет ни мамы, ни папы, а ты взрослая тетка. Смешно просто.»»

«У нас была девочка Полина, очень тяжелая, с ДЦП. И еще у нее отсутствовал сосательный рефлекс. Ее кормили в доме ребенка через зонд, запущена она была катастрофически. Мы убрали зонд и просто по часу сидели около нее, кормили. И она начала сосать. Сама. И это была победа.»

«В 2012 году я работала общественной няней в отделении патологии недоношенных и новорожденных. Когда я первый раз пришла в больницу и увидела малышей, комок встал в горле. В палате лежали восемь отказничков, каждому было необходимо мамино теплое слово, ласка, любовь, мамины нежные руки, но никакой мамы рядом не было, за жизнь малышей боролись врачи, медсестры, в общем, все, кроме самого главного человека… На попечении одной медсестры находятся по 20-25 детей, и каждому нужно дать лекарства, кого-то покормить через зонд или сделать укол. Но самое большое количество времени уходит на заполнение документации. Я знаю, что медсестры стараются уделить хоть немного времени деткам, но, к сожалению, это не всегда получается. Не потому что они такие жестокие, а потому что просто нет времени.»

«Как-то раз нам одна дама в горадминистрации, отказывая в субсидии, сказала, что наш проект вредный, потому что дети приучаются к рукам и потом не дают воспитателям в доме ребенка покоя. Почему-то государственные люди совсем не умеют думать о детях, которыми они распоряжаются, как о своих собственных. Умели бы — половина проблем ушла бы сама собой и навсегда.»

«Честно вам скажу — не любят в больницах брошенных детей. Я это вижу по тому, как с детками поступают, когда нас нет — в выходные, праздники и ночью. Утром прихожу на смену, памперс с малыша снимаю, а он весит сто шестьдесят грамм и течет с него — значит, с вечера как надели, так и не меняли ни разу.»

«Самое трудное для меня было поначалу — привыкнуть к их психологическим и физическим особенностям. Дети из домов ребенка ненормально мало плачут, зато часто встают на четвереньки и раскачиваются, успокаивая себя. Проходит несколько дней — они оживают, смотришь — уже и глаза у него горят, и улыбается! Не так-то много им на первых порах и надо, но они и этого не получают. Я их всех люблю, профессионально совсем я не выгорела, у меня к каждому свой подход, знаю, кто чего любит — одного на бочок положить, а другому песенку спеть.»

«Поступают некоторые совсем малюсенькие, еще с прищепкой на пупе. И самое приятное, когда прямо из больницы их усыновляют. Это непередаваемо.»

 

2639644

Слева: Римма Ивановна с малышом c ДЦП
Справа: няня Юля, больница ЧТПЗ

Фото: Женя Козикова

Таня Щур в конце нашей беседы говорит:

««Вы ангажированы», — кидали мне в лицо несколько раз в высоких кабинетах как обвинение. А я и не спорю, мы действительно ангажированы больничными сиротами! Знаете, почему? Потому что младенец, не получивший своей доли родительских объятий, колыбельных и поцелуев, вырастает с практически неизлечимой травмой, зарабатывает своеобразный «синдром Маугли» — патологическую эмоциональную глухоту, огромные трудности в общении с другими людьми, комплекс страхов и душевную черствость. Вам это любой психолог скажет, не задумываясь.»

Кому-то все равно покажется, что наличие няни в больнице, — это больше из области лирики, розовых соплей и баловства. Но вы представьте лишь на секунду, что это вашего малыша после операции и перевязок некому взять на руки, прижать, поцеловать, успокоить, чтобы хоть как-то облегчить боль, и что это ваша кроха лежит одна в кроватке со сбившейся простыней, и это ваш маленький синеглазик плачет и раскачивает себя из стороны в сторону, пытаясь убаюкать и успокоить. Помочь тут может только человеческая неконтролируемая государством доброта.

Со своей же добротой государство как-то не очень торопится: общественные организации много раз пытались добиться изменений в закон о медицинской помощи, чтобы няня в больнице была положена маленькому человечку без мамы так же, как ему положены воздух, вода и лекарства. Но не замечает этих попыток государство, не слышит одинокий детский плач, несущийся из всех больниц великой нашей страны сквозь черный мрак ночи и ледяное одиночество дня. Ухо государства глухо.

Пожалуйста, станьте и вы ангажированными, помогите проекту, продлите доброту. Без нее больничным сиротам станет совсем худо. 100, 200, 500 рублей — любая сумма очень важна. Еще важнее — ежемесячные пожертвования. В январе наступит новогоднее затишье, когда благотворительная активность снижается. Если вы оформите регулярное пожертвование прямо сейчас, проект продолжит работу в новом году.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Смотрю на то, как встречают беженцев во Франкфурте, и со стыдом думаю, что мы так не встречали никого и никогда: ни армян, бежавших от карабахской войны, ни азербайджанцев, бежавших от нее же, ни таджиков, спасавшихся от их гражданской, ни грузин, убегавших из Абхазии, ни абхазцев, убегавших из Грузии, ни турок-месхетинцев, изгнанных из Узбекистана, ни чеченцев, ни ингушей, ни осетин, ни русских.
Я не говорю об усилиях отдельных людей и семей, я говорю об обществе — ну чтобы вот так стоять всем миром, встречать и помогать.

Никого и никогда…

Я знаю, что такое быть беженцем — много прошла с ними в разных странах по разным дорогам, много видела их в разных лагерях и переселенческих центрах.
Нет состояния тяжелей, унизительней и печальней.

Браво, Франкфурт!

А мы — никого и никогда.

2366212
Таджикские беженцы в Афганистане

28 августа 2015

Спасти Сидура

Послушайте!
Ведь на наших глазах совершается варварство. Самый настоящий физический христианский талибан, а мы в ответ только хрюкаем в соцсетях.

Я говорю о вандализме в Центральном Манеже на выставке Вадима Сидура: два нападения и разрушение работ выдающегося художника, обращение в генпрокуратуру с требованием проверить работы Сидура на порнографию.
Безнаказанность нападавших и бездействие властей в их адрес создают отличное поле для новой вандальной деятельности.

До закрытия выставки Сидура остается 10 дней.
Я предлагаю очень простую вещь: установить групповое дежурство на выставке, часа по 2-3, 2-3 человека. И не надо думать о том, что сделают вандалы, надо решать только, что можем сделать мы.

Скульптуры Сидура, его графические листы — большое искусство. Vita, говорили древние борцы с варварством, brevis, а ars, наоборот, longa, а полностью великая фраза Гиппократа звучит так: Жизнь коротка, наука обширна, случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно.

Вот на этой страничке в фб каждый желающий может просто написать, в какое время он может придти в Манеж и пробыть в зале 2 часа.
Я обращаюсь ко всем своим знакомым людям искусства: спасем Сидура.

Для этого я создала группу СПАСТИ СИДУРА, где каждый может написать, когда придет на выставку.
Все практические вопросы мы также можем обсудить в группе.
Думаю, что начать нужно сегодня с утра.

27 августа 2015

Украина

НЕ ПРОЩАЙ МЕНЯ, УКРАИНА!
Вот меня лично не прощай за эти двадцать лет Сенцову. 
Не прощай меня, Украина, за Крым.
Не прощай меня, Украина, за войну.
Ни за что не прощай меня, Украина!
Это я виновата, это я врала, молчала, трусила, не выходила, не подписывала, не действовала, улыбалась тем, кому не следовало улыбаться, пожимала руку тем, кому нельзя ее пожимать.
Это я не остановила трусость и подлость.
Не прощай меня, Украина, не надо…
Да я и сама себя никогда не прощу!
25 августа 2015

И кто это делал?..

Вот все говорят мне, русской по крови, языку, образованию, стилю жизни и ее смыслам — вы, русские, не виноваты.
Это виноват Кремль. А русские-то сами по себе — прекрасные люди, добрые, честные, умные, щедрые, храбрые, великодушные, бесконечно талантливые, левши сплошные и фиг знает какие еще.

Так?
Так да не так.

А кто их в Кремль выбирал?
Не русские? Никак не выходит, чтобы не русские, потому что людей, записавшихся русскими по последней переписи, — 77,7 процента населения страны, СТО ПЯТНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ. На втором месте с колоссальным отрывом идут татары — 3,72 , а на третьем — украинцы — 1,35 процента (перепись 2010 года).

Получается, при таком процентном составе, что это русские говорят: от нас ничего не зависит, мы не при чем, кого бы ни выбрали, все равно будут воры и негодяи, пусть уж лучше эти сидят.
И терпят этих. При всей своей храбрости — терпят. Да еще и наслаждаются тем, как их дурят. А кто дурит-то? А такие же точно русские и дурят.

Путин — русский, Медведев — русский,все почти министры — русские, все начальники во всяких фысыбы — русские. Есть украинка — Матвиенко, но она, за пятнадцать минут решившая вопрос о вводе войск в Крым, отреклась от Украины давно и навсегда.

Ну тут, конечно, можно вспомнить про евреев, которые, пейсами тряся, кукожат русский наш добрый и славный народ.
Да только ведь евреев-то по переписи — ноль одиннадцать процента, то есть сто пятьдесят шесть тысяч всего. И чтобы сто пятьдесят шесть тысяч терзали, мучили, издевались, уничтожали СТО ПЯТНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ — ну такого даже при полном рабстве не было.

Значит — это МЫ САМИ ВСЕ ДЕЛАЕМ.
Мы, русские. А вот все, что составляет нашу истинную славу, гордость, радость, счастье — это против течения, это изгои, уроды, возомнившие, что на этих бескрайних просторах слово будет дороже пули, а музыка — нужнее доменных печей, в которых плавят оружейную сталь.

Всех, всех их без исключения долбало государство.
Долбало при проклятом царском режиме, при советской власти и после нее — с особой страстью.

Пушкин — долбало (Я буду твоим цензором — ха-ха, да кто Вы такой, чтобы быть цензором Пушкина, а?)

Лермонтов — долбало (за На смерть поэта — на губу, где он написал божественнейшее Когда волнуется желтеющая нива, а потом — Кавказ, нынешняя Чечня)

Достоевский — долбало (мешок на голову, 10 лет каторги, записки из мертвого дома)

Толстой — долбало, до сих пор анафеме предан — а кто вы, анафеме его предавшие, такие, чтобы решать отношения Толстого с Богом?
Как ваши имена? никто и не вспомнит.

Чехов — ну не очень долбаный, но печатали гораздо меньше Боборыкина, которому Антон Павлович страшно завидовал.
Я бы тоже завидовала, если бы имела чеховский талант, а печатали бы Боборыкина.

Маяковского — долбало, Есенина — долбало, Цветаеву — долбало-задолбало, до гибели довело, посудомойкой в столовой не дало работать, Мандельштама — сгубило, Пастернака — ускорило смерть, Шостаковича — долбало, Ахматову, Зощенко, Бродского, Любимова, Товстоногова, обоих Тарковских, Сокурова, Звягинцева — ну продолжайте список сами — долбало, долбало и продолжает долбать.

Балет, говорите, не долбало?
А чего гениальный танцовщик Барышников уехал? А почему свалил Нуриев?

Может, цирк не трогало?
И цирк долбало. Особенно клоунов, Никулин рассказывал, как заворачивали их с Шуйдиным выдающиеся репризы…

Спорт, наука — то же самое.
Ничто выдающееся не осталось не тронуто государством, всюду влезло и долбало, долбало, долбало.

И кто это делал?
Уйгуры — 3696 человек на всю Россию? Может быть, башкиры — 1,11%? Или чеченцы -1%? Ни фига. Это делали мы, русские, те самые, для которых, как известно, — Россия. (Ну натурально ведь: Россия — для русских, да, а для кого ж еще?)

И судить надо нас по этим делам.

Евреи, говорите, революцию сделали и царя сбросили?

А чего вы, русские, шли за ними.
За евреями-то, петухов красных по всей странище пускали, людей вешали-грабили-убивали — тоже русских, между прочим? Чего? Вы бы сопротивлялись.

Но этому всему насилию мы никогда не сопротивлялись.
Мы его любили, чего уж греха таить. Мы продолжаем его любить.

Сопротивляемся мы другому.
Сопротивляемся европейской культуре собственного континента, (а где бы мы были сейчас, в каких мозглых болотах, лаптях и щах без царя Петра и принесенной им с Запада красоты?) сопротивляемся умению жить вместе без силы, умению уважать инакость, сопротивляемся красоте простой будничной жизни, сопротивляемся желанию соседней страны жить по-другому и без нас.

Значит мы — такие.
Поэтому и Кремль — такой. И кремлевские пропагандисты такие. И именно они и нужны живущему на этих пространствах трусоватому, малообразованному, терпящему все и нетерпимому ко всему народу — иначе бы народ давным давно от них избавился. Поискал бы среди себя гавелов всяких да сахаровых, привел бы их во власть — и вышла бы совсем другая история.

Я сейчас думаю только вот о чем — сможет ли эта нынешняя атака на культуру, свет, радость жизни и ее сложную простоту окончательно расправиться с той маленькой когортой ИНЫХ русских, которыми восхищается весь мир, а собственная страна начинает любить и гордиться, да и то выборочно и условно, только после смерти?

Если сможет — то дай мне, Боже, покинуть мою земную оболочку до этого.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире