gmelamedov

Григорий Меламедов, политолог

21 апреля 2017

F

Президентские выборы во Франции принято сравнивать с  выборами Трампа, с Брексит, с выступлениями правых партий в Германии и  Голландии. Но в перечисленных случаях борьба шла между старым истэблишментом и протестным движением, которое возглавили «новые правые». Во Франции оба ведущих кандидата – Эммануэль Макрон и Марин Ле Пен – считаются внесистемными политиками. То есть это уже сейчас новая Франция, где прежние правые и прежние социалисты – на вторых ролях (хотя республиканец Франсуа Фийон дышит в затылок лидерам). 

О чем эти выборы? В чем их уникальность? Что стоит на кону?

Вопрос о Евросоюзе. Европейские страны, образуя свой союз, переоценили собственное богатство. Сейчас, — в условиях системного кризиса ЕС,  — даже такому развитому государству как Франция приходится решать, что дешевле: исправить недостатки внутри Союза или отделиться и решать проблемы самостоятельно. Причем, самый дешевый способ может оказаться не самым перспективным. А на самое перспективное решение может не хватить денег.

Вопрос о модернизации как факторе внешней политики. Предположим, мы  задали бы Западу два вопроса. Первый: откуда у вас взялась странная мысль, что вы имеете право свергать диктаторов и экспортировать демократию? Второй: откуда у вас странная мысль, что вы должны принимать беженцев со всего мира? На оба вопроса ответ будет одинаковый: «Потому что мы самые богатые и развитые, это налагает на нас особую ответственность перед остальным миром».

По-сути, за таким ответом скрывается чувство вины. Вины за модернизацию в экономике и социальной жизни. Поскольку для самих авторов модернизации – то есть для Западного мира – она стала благом, а для стран, не готовых платить цену за перемены, стала источником проблем. Это ложное чувство вины, но оно довлеет над общественным мнением Европы и мешает ей  объективно смотреть на вещи. А для слаборазвитых стран – становится орудием манипуляции.

Главное — вопрос о религии и светском государстве.

В западноевропейских странах сложился консенсус по  вопросу о том, в какой мере религиозность, вероисповедание могут влиять на  государство, на политику, на разные стороны общественной жизни. Этот консенсус был выстрадан веками, обошелся дорогой ценой и, наконец, состоялся. Важно не  то, в чем он заключается. Можно сказать, что в разных европейских странах он разный. Главное – что он есть.

Поскольку исторически в Европе только христианская религия участвовала в политике, то и консенсус касается именно христианства. Мультикультуралисты ошиблись в тот момент, когда решили, что достигнутый консенсус универсален, и появление большой мусульманской общины не разрушит его.

Некоторые исследователи (Ж.Кальве и др.) еще в  середине ХХ века сомневались, что ислам впишется в европейский консенсус. Они считали, что западное христианство поддерживает принцип плюрализма и даже само продвигает его, а ислам, якобы, к плюрализму не склонен.

Они ошиблись, проблема оказалась не в этом. Просто в  исламском мире в данный момент нет собственного консенсуса о роли и месте религии. Его отсутствие как раз сейчас проявляется особенно остро. Можно даже  сказать, что радикальный исламизм и джихадизм, и гражданские войны – прямое следствие того, что исламское общество не может прийти к внутреннему согласию в  этом вопросе.

Современный плюрализм мнений среди идеологов ислама возник как реакция на пришедшую извне модернизацию. Проще говоря, богословы Ближнего Востока задались вопросом: Как же нам реагировать на чуждые новшества, привнесенные извне? Ответов много, в этом и состоит плюрализм современного ислама. Таким образом, западный мир с его модернизацией оказался, — сам того не  предполагая, — объектом внутриисламского «выяснения отношений».

И надо же было такому случиться, что именно на этот исторический период пришлась самая большая волна миграции с Юга на Север.

Для французского общества, — самого светского в  Европе, — проблема стоит следующим образом. Секулярное государство старается иметь дело с каждым иммигрантом в отдельности, признавая его права, но  реальность требует выстраивания отношений не столько с отдельной личностью, сколько с общиной. А это не получается. В результате, устоявшийся консенсус о  роли вероисповедания в жизни страны нарушился.

Религия уже де-факто вмешалась в политику, хотя вся французская система демократии исходит из недопустимости этого.

Впервые за многие десятилетия президентские выборы во Франции проходят при нарушенном консенсусе. В этом их уникальность.

Демократия и «чрезвычайщина».

Идея Евросоюза неотделима от духа демократии. Поэтому кризис в ЕС неизбежно рассматривается как кризис демократии. И здесь встает проблема, которую сформулировал российский политолог Алексей Салмин: Способна ли демократическая система к саморегулированию, или же в критические моменты требуется специальная «переходная модель».

В мире сейчас численно преобладают страны, застрявшие на пути от тоталитаризма к демократии. Или повернувшие назад. Для оправдания собственных неудач им хочется, чтобы ответ оказался отрицательным: при системных кризисах демократия нуждается в переходной модели.

Им кажется, будто Трамп и европейские «правые» — это и есть переходная модель, своего рода чрезвычайщина, необходимость которой доказывает несостоятельность демократической системы. Но, скорее всего, выяснится, что никакая это не чрезвычайщина, а элемент самоисправления недостатков, встроенный в существующую политическую систему.

Для России сейчас важнее всего смотреть, как французские демократические институты будут справляться с возникшим кризисом. Учиться и делать для себя выводы, чего же больше в европейской модели – минусов или плюсов.

Сегодня госсекретарь США Джон Керри должен выступить в Париже и изложить свой взгляд на решение палестино-израильского конфликта.

Напомним, как развивались события в последние месяцы. В октябре ЮНЕСКО приняло резолюцию, где святые места в Иерусалиме, — включая Храмовую гору, — были названы исключительно арабскими именами. В этом документе историческая связь евреев со своей древней столицей полностью игнорировалась. Израильское общество отреагировало очень болезненно, страсти стали накаляться, но это было еще до президентских выборов в Америке.

На прошлой неделе Совбез ООН сделал новый шаг к  обострению ситуации. Он принял резолюцию против строительства израильских поселений на оккупированных территориях, причем оккупированным был назван – в числе прочего – Старый город. Это древний квартал Иерусалима, который хорошо знают все туристы: Стена плача, Храм гроба Господня, гора, на которой когда-то был еврейский Храм, а сейчас мусульманские мечети. Даже еврейский квартал Старого города, где всегда (и при турках, и при англичанах) жили религиозные ортодоксы, попадает в этой резолюции в разряд оккупированных.

Сама по себе, данная резолюция ни на что особенно не  влияет, но беспрецедентным стал факт, что США не наложили на нее вето. Более того, премьер Нетанияху заявил, что администрация Обамы сама же инициировала этот документ, хотя формально проект внес Египет. Израиль заявил, что снизит уровень контактов со всеми, кто голосовал за эту резолюцию, отозвал посла из  Новой Зеландии, приостановил экономическую помощь Сенегалу.

Заметим, что Египет вносил резолюцию очень неохотно, как будто на него оказывали давление. Он даже перенес внесение проекта на более поздний срок.

Советник Обамы Б.Родс в интервью израильскому телевидению высказался против строительства поселений, но отверг обвинения, что именно США инициировали принятие резолюции.

Дальше, неожиданно для всех, египетские СМИ опубликовали содержание американо-палестинских переговоров, которые прошли перед принятием резолюции. Эти публикации показали, что Нетанияху был прав: администрация Обамы действительно была инициатором. Причем, было решено, что содержание переговоров не должно просочиться в прессу, и египтяне пошли на риск, раскрыв эту тайну.

А затем выступил Председатель Республиканской партии США в Израиле Марк Цель. Надо пояснить, что среди израильтян много граждан США, они участвовали в президентских выборах. И те из них, кто живет в поселениях, преимущественно поддержали Трампа. Он занимает гораздо более близкую по  отношению к Израилю позицию. Уже известно, что Трамп собирается назначить послом в Израиле Дэвида Фридмана, который поддерживает поселенческое движение и  считает, что США должны признать Иерусалим столицей Израиля. (Уже много лет длится странная ситуация: почти все иностранные посольства находятся в  Тель-Авиве, так как их государства не признают Иерусалим столицей. Но дипломаты каждый день ездят в Иерусалим на работу, ведь правительство, Министерство иностранных дел, парламент и другие госструктуры расположены там).

Что сказал М.Цель? По его словам уходящая администрация в Вашингтоне торопится провести целый ряд пропалестинских и  антиизраильских документов, чтобы потом Трампу пришлось расхлебывать эту кашу. А каша может завариться очень серьезная. В истории США подобные вещи при смене администраций иногда происходили, но не в таком масштабе, как сейчас.

На этой неделе комиссия по планированию и  строительству городского муниципалитета Иерусалима должна была утвердить план строительства новых кварталов города в восточной части – той, которую называют оккупированной. Б.Нетанияху в последний момент распорядился отложить этот план на неопределенный срок. Абсолютно все понимают, что это связано с давлением из  Америки и предстоящим сегодня выступлением Дж.Керри.

Надо отметить главное: именно борьба великих держав на  протяжении уже 70 лет привела к запутыванию ситуации вокруг Иерусалима. Принимаемые через ООН резолюции противоречат друг другу. В результате, с точки зрения международного права, Иерусалим напоминает жилплощадь, которая много раз переходила из рук в руки при безграмотной работе нотариусов, и теперь уже невозможно определить законного хозяина квартиры.

Вот как это было.

В 1947 году ООН (при согласии позиций США и СССР) постановила, что британская подмандатная Палестина должна быть разделена на  еврейское и арабское государства, а Иерусалим останется «ничейным», под прямым управлением ООН через назначенного ею Комиссара.

Но нация палестинских арабов тогда еще находилась в  стадии формирования и не помышляла об отдельном государстве. Палестинцы хотели признать власть соседних арабских стран и не допустить ни создания Израиля, ни особого статуса Иерусалима. Собственно, у них не было ни партий, ни лидеров, и никто их судьбой не интересовался. 

Как только Израиль в 1948 г. провозгласил независимость, ему объявили войну Египет, Иордания, Сирия, Ливан и Ирак. (С тех пор только Египет и Иордания признали Израиль и заключили с ним мир. С  остальными тремя странами есть только перемирие, которое периодически нарушалось военными кампаниями).

В ходе кампании 1948 года Израиль занял западный Иерусалим, а Иордания – восточный, включая Старый город с его святынями. ООН ничего не сделала, чтобы выполнить собственную резолюцию, не послала в  Иерусалим никаких миротворцев, и назначенный Комиссар туда не приехал. Палестинские арабы, в том числе иерусалимские арабы присягнули королю Иордании.

В 1967 году, на третий день Шестидневной войны между Израилем и Египтом, Иордания решила вступить в нее, нарушив перемирие, и была разгромлена. Израиль занял Старый город и другие территории.

ООН сразу приняла резолюцию, запрещающую Израилю изменять юридический статус Иерусалима. Но было непонятно, какой именно статус: первый – о «ничейности» города, или второй – о существовавшей до 1967 года линии израильско-иорданского перемирия, отделявшей западные кварталы от восточных.

Израиль объявил об аннексии Иерусалима, то есть присоединении, и провозгласил его своей вечной столицей. Остальные занятые территории получили статус «контролируемых», то есть Израиль предлагал решить вопрос о них после получения официального признания со стороны соседей и заключения с ними мира, а не перемирия. Соответственно, иерусалимские арабы получили право стать гражданами Израиля, а жители контролируемых территорий – нет.

В конце 1967 г. Совбез ООН принял знаменитую резолюцию №242. Она обязывала Израиль уйти с оккупированных арабских территорий. Но в ней был умышленно обойден вопрос, является ли таковой территорией Иерусалим, и если да, то весь или только восточный. Это был американо-британский проект текста, внесенный Лондоном. В 90-е был рассекречен архив советского МИД. И стало известно, что А.Громыко в разговоре с ливанским лидером советовал арабским странам принять именно такой проект и не упоминать Иерусалим, иначе могло получиться, что вообще никакая резолюция не будет принята.

В дальнейших резолюциях иногда звучал термин «арабские территории», иногда «палестинские территории», а это большая разница. Наконец, Иордания заключила мир с Израилем, но отказалась от своих прав на утраченные в  1967 году земли. Отказалась в пользу Организации Освобождения Палестины (тогда еще не было ХАМАС, и палестинцев представляла только ООП во главе с  Я.Арафатом).

В 1999-2000 гг. при посредничестве Билла Клинтона состоялись палестино-израильские переговоры об окончательном урегулировании. Никогда еще Израиль не предлагал таких уступок, и никогда еще мир не был так близок. Были почти достигнуты договоренности о размежевании жилых кварталов Иерусалима. Но все попытки поделить Старый город провалились. Десятки экспертов из разных стран предлагали варианты, как поделить этот клочок земли, в четыре километра по периметру. Предлагалось разделить его не только по поверхности, но  и вглубь, т.к. под землей могут находиться древние святыни. Некоторые предложения были вообще абсурдны; казалось, Бог смеется над попытками людей разделить Старый город.

Переговоры провалились. Идея уничтожения Израиля оказалась для палестинцев более важной, чем заключение мирного договора по  юридическому созданию собственного государства… Кстати, на переговорах с  Обамой, — содержание которых так неожиданно раскрыли египетские СМИ, — палестинцы угрожали… Угадайте, чем? Что они откажутся от имеющейся сейчас автономии и возложат на Израиль ответственность за управление этими территориями.

Тем временем, Иерусалим растет, как и любой большой город. Нужно строить новые жилые кварталы, и они строятся. ООН опять вносит путаницу, объявляя это строительство незаконным. Посмотрим, что сегодня скажет Керри в своей речи.

Говоря о перспективах участия России в сирийской войне, надо разделять два вопроса. Первый: противоборство российского руководства с США на сирийской арене и вообще на Ближнем Востоке. Второй: внутрисирийская реальность, не зависящая ни от нас, ни от Запада.

Противостояние с США.

В отличие от советских времен, сейчас не играет существенной роли идеологический фактор. Ни Кремль, ни Вашингтон не экспортируют на Ближний Восток свои идеологии. Местные политические силы относятся к нашим странам, как клиенты к продавцам. То есть политическое соперничество развивается по обычным законам рынка.

Что могут предложить на ближневостоном рынке США, помимо военной поддержки? Довольно много. Экономическую помощь (кто еще способен выделить союзнику 34 млрд долларов?); формирование мирового общественного мнения в ту или иную сторону; введение и снятие санкций; блокировку и разблокировку счетов ближневосточной элиты в западных банках. Могут предложить помощь беженцам, — например, дать денег на лагеря беженцев в  Турции и Иордании, на размещение мигрантов в Европе. А интеллектуальной элите из числа беженцев могут даже разрешить въезд и работу в Америке. Возьмем простой пример: при желании, США могли бы организовать такую кампанию в пользу курдов, что полмира будет требовать дать им независимость.

Что можем предложить мы? К сожалению, построить за  свой счет новую Асуанскую плотину Россия сейчас не может. Общественное мнение, политика банков, беженцы, — на это Россия тоже не может повлиять. Мы можем предложить только военную помощь. То есть воевать и еще раз воевать.

Получается, по ассортименту предлагаемых услуг, соперничать с Америкой пока не получится. Что же касается войн, их еще надо выиграть. А как их выиграешь, если внутрисирийские реалии не способствуют этому?

Внутрисирийская реальность.

Сирийское общество является сложным – многоконфессиональным и многоэтническим. В течение многих лет в нем действовали две силы, удерживавшие общество от дробления.

Первая сила – сильная светская власть, опирающаяся на алавитскую бизнес-верхушку и карательный аппарат. Вторая сила сформировалась как ответ народа на власть карательного аппарата, это своего рода теневое гражданское общество. Его основа – клановые лидеры, религиозные авторитеты, гражданские активисты, другие влиятельные люди. Вокруг них формировались клиентелы, группы сторонников. Это создавало социальные связи, которые тоже цементировали общество.

Гражданская война разрушила социум. Карательный аппарат, включая армию, потерял контроль над большей частью страны. Началось дезертирство военных в антиправительственные группировки. Каждая более-менее заметная фигура из «второй силы» обзавелась собственными боевиками, и началась война всех со всеми.

Бывшие мелкие торговцы, часть интеллигенции, не  говоря уже о бедных слоях, — эти люди, взявшись за оружие, повысили свой социальный статус, стали делать деньги. Зачем им возвращаться к прежним профессиям с нищенским доходом?

В этой мешанине выделяются две главные силы: проасадовские шииты и алавиты, антиасадовские – сунниты. (Конечно, разделение нельзя проводить строго по линии сунниты/шииты: за шесть лет войны накопилось столько взаимных обид, кровной мести и тому подобного, что ситуация в сто раз усложнилась).

Сунниты быстро прониклись исламистской идеологией, и  их боевые отряды, а также семьи боевиков, их кланы, жители защищаемых ими деревень и городков стали социально близки ИГ и Аль-Кайде (в РФ запрещены), пришедшим извне. Шииты и алавиты опираются на иранских исламистов, также пришедших извне. Вообще, если кто-нибудь надеется искоренить в Сирии исламизм,  — это утопия. Можно только локально «прооперировать» самую большую опухоль, то  есть ИГИЛ.

Мы, в России, склонны воспринимать исламистов в том же Алеппо так, как будто речь идет о захвате зрителей «Норд-Оста» или школы в  Беслане, — только в большем масштабе: пришли террористы и захватили город с  мирными людьми, заложниками. Но в Сирии всё не так, и далеко не все жители мечтают, чтобы кто-то освободил их. Антиасадовская часть населения, — а это не  менее половины, — зачастую считает исламистов меньшим злом.

Конфликт этих двух больших групп нельзя сейчас остановить, он только разрастается. Если Россия уйдет, суннитское большинство сметет своих противников и Асада. Если предположить, что Асад с помощью России раздавит суннитов, то его власть будет держаться только на российских «штыках», и повторится афганский сценарий.

В обоих случаях неизбежны огромные жертвы среди населения, жестокие чистки по религиозному и этническому признаку.

Еще недавно «ястребы» в российском руководстве настаивали, что наступление нужно продолжать, даже если придется применять тактику выжженной земли, и даже если это приведет к прямому столкновению с США.

После окрика Путина на Валдае: «Вы что, с ума сошли?»,  — любители новой мировой войны поутихли. Сейчас, применительно к Сирии, они предлагают: Давайте постоянно угрожать, добиваясь уступок.

Но такое уже было в истории. Можно обратиться к забытому всеми кризису 1958 г. вокруг Ирака, о котором напомнил блестящий российский востоковед Виталий Наумкин. Тогда советский генералитет не одобрил тактику постоянных угроз. Потому что, если угрозы часто повторяются и не выполняются, другая сторона перестает их бояться.

Сейчас эта тактика, тем более, не сработает. Думать надо о том, как выбраться из Сирии с наименьшими потерями и сохранив базу в  Тартусе. Потому что товар, который Россия выложила на региональных рынок, стремительно обесценивается.

С самого начала было ясно, что штурм Алеппо, — Сергей Шойгу в августе оценил численность населения города в  700 тыс. человек, — означает бомбежку густонаселенных кварталов, огромные жертвы среди населения и остро негативную реакцию в мире. Было понятно, что изменится статус России: раньше ее обвиняли лишь в поддержке Асада, теперь – непосредственно в военных преступлениях.

Власти пошли на это сознательно. Я  специально говорю «власти», а не «президент». Потому что проводимый курс – это коллективный проект, он осуществляется в интересах самых богатых и влиятельных людей России и, к сожалению, при поддержке многих из нас.

Почему российское руководство решилось на это?

Одна причина – пренебрежение к  человеческой жизни, особенно если речь идет о людях другой культуры: дескать, что их жалеть, все они там одинаковые.

Но главная причина в том, что российское руководство рассматривает Сирию просто как площадку для выяснения отношений с  Америкой, а эти отношения сейчас даже хуже, чем в дни Карибского кризиса.

Не преувеличение ли это? Давайте посмотрим вместе.

Я разделяю теорию социологии войны, которую разработал Питирим Сорокин. Он считал: «Когда одна из основных ценностей общества становится несовместимой с некоторыми главными ценностями другого общества, вся система одного становится несовместимой с системой другого». Это главная предпосылка для начала войн. Есть еще несколько условий.

Во-первых, речь идет о самых главных ценностях, которые определяют всю систему.

Во-вторых, системы ценностей должны быть именно несовместимыми, а не просто разными.

В-третьих, оба общества должны тесно контактировать друг с другом.

В-четвертых, опасность увеличивается, если несовместимость наступает быстро.

Ценности СССР и США были очень разными, но все-таки совместимыми. Потому что поколения, которые в те времена составляли большинство в обеих странах, пережили Вторую мировую, и страх перед Третьей был превыше всего, важнее всех противоречий. 

Сейчас табу на мысли и разговоры о  новой мировой войне исчезли. А официальная идеология в России гласит, что в  мире ничего принципиально не меняется и не изменится, — враждебность с Западом всегда была и будет вечно.

Еще лет шесть-семь назад ценностные системы России и США были всё-таки совместимы, несмотря на плохие взаимоотношения. Американская базовая ценность в мировой политике – это идея собственного лидерства. Россия с этим, конечно, не соглашалась. Но желание опровергнуть американское лидерство еще не было у нас возведено в ранг национальной идеи. Оно стало ею за последние несколько лет, — очень быстро и в очень жесткой  форме.

Что касается Сирии, то ведь до  начала российской операции никто у нас не интересовался, что там происходит. Но  год назад наше руководство решило: именно в Сирии надо дать бой американской идее лидерства. Именно там мы покажем: «Раньше вы могли свергать режимы по  своему усмотрению, а теперь – на примере Асада – мы больше не позволим вам этого». В этой фразе весь смысл сирийской войны с точки зрения России.

Что получилось дальше? Оказалось, что для США сирийская проблема не является главной. Богатой Америке некуда спешить, она может свергнуть Асада (если очень хочется) лет через пять. Есть множество других горячих точек, где США присутствуют, а Россия нет. Есть ключевые страны-союзники – от членов НАТО до Японии и арабских монархий. То  есть уверенность остального мира в американском лидерстве почти не зависит от усилий России в отдельно взятой стране.

Россия сейчас хочет вынудить США соревноваться именно на сирийском поле, иначе пропадет весь смысл. А сделать это можно только одним способом – обострить ситуацию до предела, до грани прямого столкновения, чтобы в последний момент соперник испугался и пошел на уступки. Вот тогда, по замыслу, мир увидит, что американцы больше не лидеры.

Только ради этого мы бомбим Алеппо. Ради этого вызываем на себя угрозы американских ударов с воздуха. Ради этого ввели в Сирию С-300 и с шумом объявили о прекращении сотрудничества в ядерной сфере. Ради этого готовимся к новым санкциям со стороны Запада и к учениям по  гражданской обороне.

А взаимные угрозы всё опаснее. Возможно, большинство членов Совбеза ООН сегодня обвинят Россию в военных преступлениях. Россия наложит вето и продолжит прежний курс. Это теперь называется патриотизмом. Не уверен, что еще хватит времени ужаснуться и  вернуться к принципу мирного сосуществования. 

Каждый день мы узнаем очередные новости из Сирии. Этот непрекращающийся информационный поток  так затягивает наблюдателя, что трудно уже подняться над схваткой и  оценить общую картину. Но сейчас есть повод это сделать, поскольку исполнился ровно год с момента вступления России в войну.

За годы гражданской войны сирийское общество перестало существовать как нечто целое. Остались отдельные фрагменты, социальные группы, стихийно сформировавшиеся по религиозному, этническому, географическому и иным признакам. То же самое произошло в соседнем Ираке, и два распавшихся государства образовали огромную территорию хаоса.

Поскольку эта территория имеет стратегическое значение, и поскольку там есть большие запасы нефти и газа, страны региона – Турция, Иран, Саудовская Аравия, Катар и другие – вмешиваются во внутренние события, усиливая творящийся там хаос.

Чтобы сирийский и иракский социумы снова каким-то образом самоорганизовались, нужна мощная объединительная идея – проект, сочетающий духовную и экономическую привлекательность. Мы можем только гадать, появится ли нечто подобное, но сами ничего предложить не можем.

В этом регионе сто лет назад уже случилась всеобщая дезинтеграция, — распалась Турецкая империя. Но ее место сразу заняли армии стран-победителей. Британия и Франция смогли тогда создать новый Ближний Восток, поскольку они руководствовались очевидной колониальной выгодой, держали там большие военные силы и не имели соперников.

Сейчас ничего подобного нельзя создать извне. И если США с Россией надеются повторить опыт Британской и Французской империй, они сильно себя переоценивают.

Единственное, что могут делать Америка, Европа, Россия (скоро, похоже, Китай подключится), — осуществлять «санитарный надзор». Например, изымать у воюющих группировок опасные виды оружия. Оказывать гуманитарную помощь, если где-то совсем плохо. Не допускать геноцида малых народностей.

К «санитарным задачам», безусловно, относится уничтожение ИГИЛ (организация запрещена в РФ). ИГИЛ принципиально отличается от  других джихадистских образований и является угрозой для всей цивилизации.

Когда Путин принял решение вступить в войну, он  обосновывал это именно необходимостью борьбы с ИГИЛ. Если бы у России получилось провести такую операцию совместно с Западом, это было бы отлично. Такое сотрудничество могло бы помочь и в делах, не связанных с Ближним Востоком: привести к отказу от курса на самоизоляцию, изменить желание Запада отгородиться от России.

Но чем дальше, тем больше Россия отклонялась от изначально заявленной  цели. Прежде всего, для самого Асада главным врагом был и остается не ИГИЛ, а многочисленные исламистские группировки, находящиеся вблизи главных городов – Дамаска и  Алеппо. Для Ирана, на чью поддержку опираются сухопутные войска Асада, тоже главный противник вовсе не ИГИЛ.

Поэтому основное наступление пошло не на восток, а  на север. И были объявлены уже другие цели: показать миру российское оружие, бороться с Эрдоганом, «зачистить» Сирию вообще от всех исламистов. Продемонстрировать оружие получилось, но всё остальное – нет. (Кроме торжественного взятия Пальмиры, которое должно было обозначить официальную победу и конец операции).

Постепенно Россия провозгласила новую задачу – организовать в Сирии национальное примирение. Заметим, что Асад нас об этом не  просил. Эта задача утопическая, поскольку речь идет об обществе, которое уже распалось. Не знаю, понимают ли это Обама и Кэрри, но это их проблема. Мы-то говорим о России.

Сейчас ситуация выглядит следующим образом. Представим себе кучу-малу, где дерутся несколько десятков участников. Каждый из  них имеет покровителей извне, и Россия – одна из стран-покровительниц  (для одного участника – Асада). Страны-покровители могут, самое большее, время от времени вытаскивать своих подопечных из драки и давать им отдохнуть.

Что касается ИГИЛ, скорее всего, американцы с  Турцией его дожмут, — в смысле взятия Ракки в Сирии и Мосула в Ираке. Но Россия мало чем может помочь, т.к. у Асада совсем другие приоритеты. Его генералы прямо говорят, что им жалко тратить патроны на ИГИЛ: надо брать Алеппо, обезопасить Дамаск, выбить исламистов из Латакии… Да и союза с курдами не  получилось.

Что это означает для России?

Россия всего лишь застолбила за собой должность еще одной страны-покровительницы. Возможно, участие в этом хаосе, в войне, которая давно потеряла всякий смысл и идет уже по инерции, — возможно, всё это льстит самолюбию нашего руководства. С другой стороны, трудно выйти из войны, не  потеряв лицо и сохранив базу в Латакии.

Но вести войну, которую никто никогда не выиграет, и  тратить силы на мирные переговоры, которые никуда не ведут, — это очень дорогое удовольствие. 

Таковы итоги года. Напомню, что сухопутную операцию предполагалось закончить за несколько месяцев и после этого вывести наши ВКС.

Среди российских инакомыслящих идут споры, какой путь скорее приведет к смене власти: конституционный, в рамках правового поля, или же революционный, улично-баррикадный. Многие думают, что в этом состоит различие между «Яблоком» и ПАРНАСом. Якобы, и без того небольшой протестный электорат разрывается между двумя партиями, — одна умеренная, другая радикальная.

Но суть-то проблемы в другом: смена власти и  предотвращение краха государственности в России – это одна и та же задача.

Правящая группа ведет страну по такому же  самоубийственному пути, как царское правительство, как верхушка КПСС времен «пятилетки пышных похорон», как лидеры ближневосточных стран, где случилась арабская весна.

Почему путь самоубийственный? Потому что у него есть только два возможных окончания. Первое – медленное загнивание. Мы уже потеряли экономическую независимость. Дальше наступает безнадежная отсталость во всех сферах жизни, — от  медицины и образования до обороноспособности, окончательный распад связей внутри общества. А это — путь к потере политической независимости.

Другое возможное окончание – уличный бунт, всё тот же распад общества и, наконец, распад государства.

Пусть никого не обманывает рейтинг Путина в 86%. Даже если цифра верна, она говорит о популярности всего лишь одного человека. А уважение к парламенту, суду, полиции, министрам правительства, — то есть ко всем остальным составляющим государства, — близко к нулю. Это крайне нестабильная ситуация.

Добавим сюда социальное расслоение: согласно так называемому децильному коэффициенту фондов, 10% самых богатых россиян в 16,8 раза богаче 10% малоимущих. Еще два-три года назад коэффициент составлял 14. Критической отметкой считается 10. А еще добавим, что это соотношение распределено между регионами неравномерно. Революционная ситуация в чистом виде. 

Теперь о революциях. Они начинаются не потому, что народу вдруг очень захотелось. Просто власть, зайдя в тупик, делает одно неловкое движение, и всё рушится совершенно неожиданно, за несколько дней. Так было в 1917, в 1991, в 1993 и едва не случилось после дефолта в 1998 году.

Основные черты революций в 1923 году блестяще проанализировал лучший русский социолог Питирим Сорокин. Опыт России 90-х гг., опыт украинского Майдана и «арабской весны» подтвердили его правоту. Сначала на  улицу выходят нормальные люди с умеренными требованиями. Но агрессивность в  обществе мгновенно увеличивается в разы (у нас она и так зашкаливает), и  лидерство захватывают радикалы. Кто стал ударной силой Белого Дома в 1993 г.? – Баркашовцы. Кто на арабской улице? – Исламисты. Кто на Майдане? – Ярош и ему подобные.

За революцией всегда следует хаос, а несбывшиеся надежды выливаются во вторую революцию, в которой побеждают либо большевики, либо национал-религиозные экстремисты, либо хунта.

Какое будущее предпочитаете: медленное загнивание или мгновенный распад общества и государства?

Я хочу сказать, что нет иного выхода, кроме как попытаться сменить власть конституционным путем, через выборы, в рамках закона, даже если законодательство уже искорежено и ущербно. К сожалению, никто, кроме «Яблока», на этом не настаивает. Лучше, если бы к этому стремилась не одна партия, а десять. Но десяти нет, есть одна. А ситуация, как в известном фильме:

— У меня было два варианта – погибнуть или спастись, — говорит Янковский-Мюнхгаузен.  

— И что же Вы выбрали?

— Угадайте…

 Господа, шутки кончились. Очень хочется спастись. Схватить себя за волосы и вытащить.

В наших условиях выборы – это не кастинг для партий, не смотр невест. Вопрос стоит по-другому. Есть некая группа людей, которых называют властью. Их немного, это даже не политический класс, но вся политика в России делается исключительно в их интересах. От остальных они хотят только одного, — чтобы все им служили. В том числе, служили на выборах.

Каждой электоральной группе они отводят определенную роль. Одна группа должна обеспечить массовое голосование за партию власти, другая – видимость конкуренции, третья – показать, как мало в стране инакомыслящих и как слаба оппозиция. Некоторым отведена роль объекта ненависти, некоторым – объекта осмеяния и презрения.

Ни за кем, — даже за теми, кто их поддерживает, — они не признают свободы воли. Свобода воли является главным в человеке, сам Бог создал нас с этим качеством и ждет от нас свободного выбора в любом деле, но  правящая группа не признает.

Применяемые ею политтехнологии  похожи на программу для мощного шахматного компьютера: если мы не пойдем на выборы, машина применит (условно говоря) ферзевый гамбит; если решим испортить бюллетень – Сицилианскую защиту; если будем голосовать за вторую по силе партию – последует защита Каро-Канн… Пытаясь состязаться с машиной в хитрости, мы неизбежно проиграем.

Но у этой машины есть уязвимые места. Во-первых, она принимает в расчет только электоральные группы, а внутренние побуждения отдельной личности выше ее понимания. Власть в России слишком презирает человека, чтобы задумываться о чьем-то духовном мире и чувстве человеческого достоинства. Именно поэтому она ничего не поняла в том, самом первом, стихийном протесте на  Болотной площади. И испугалась, начала давить. Испугалась не протеста, а  собственного непонимания происходившего.

Во-вторых, предвыборная машина не знает, что делать с человеком, который не пытается хитрить, высчитывать, выгадывать. Самое простое и прямодушное решение – проголосовать за тех, в ком видишь единомышленников, – ставит машину в тупик.

В-третьих, создатели политтехнологий  убеждены, что мы обязательно должны ненавидеть всех, кто поддерживает партию власти (и партии-сателлиты). Машине не  понять, что мы можем относиться к этим людям с состраданием и даже с любовью, – как к собратьям по несчастью. А ведь так оно и есть, в сущности: мы все стали жертвами политики, направленной на всеобщее оглупление, одичание, культивирование ненависти. Все поддались этому, если честно. Просто разные люди стартовали с разных точек, и сопротивляемость у всех разная.

Если нам хотят навязать шулерский псевдо-кастинг и  назвать это выборами, то самый лучший ответ – посмотреть на выборы совсем с  другой точки зрения. Мы можем вести себя, исходя из философского значения слова «выбор». Например, такого: выбор – духовно-практическая процедура, в ходе которой сознание личности осуществляет избирательное предпочтение одних ценностей и норм, отвергая другие.  (Это цитата из философского словаря).

Проще говоря, если среди участников есть кто-то, чьи ценности и нормы близки нашим, мы голосуем за него, как за символ своего собственного мировоззрения. В этом случае можно не ломать голову, сколько у  данной партии сторонников и как они себя поведут, сколько процентов потеряется в случае подтасовки, кому достанутся мандаты, если «наши» не наберут 5% и так далее. Всё это – элементы соревнования, а мы не занимаемся соревнованием: наша задача – выразить своё мировоззрение.

Не будем произносить лозунги, вроде: «Если мы все так поступим, то…». Вполне возможно, что власть получит ту бумагу с цифрами, которая ей зачем-то нужна. Но человеческая личность, отказавшись играть по  правилам машины и перейдя на недоступный машине уровень сознания, одерживает моральную победу. Ведь предстоящие выборы, по сути, — борьба живого с неживым, проверка того, можно ли остаться личностью в условиях обезличивания и  зомбирования.

Скорее всего, читатель первым делом постарается опровергнуть всё вышесказанное. И этому есть причина. Замечательные философы М.Мамардашвили  и Г. Померанц в свое время очень тонко подметили двойственность современной интеллигенции. С одной стороны, она остается «совестью общества». С другой, обслуживает правящую группу в качестве высококвалифицированных интеллектуалов. В том числе, создает программы для информационных технологий.

Г.Померанц писал: «Андрей Дмитриевич Сахаров, с  увлечением занимавшийся созданием водородной бомбы, вел себя как типичный интеллектуал, захваченный своими профессиональными проблемами. Андрей Дмитриевич Сахаров, вступивший в донкихотскую борьбу с режимом, которому он  подарил свое изобретение, образец интеллигента». В этой двойственности причина и  наших колебаний.

Наша «водородно-бомбовая» часть личности исповедует скептицизм, склонна всё запутывать и высмеивать. Это нормальная защитная реакция. Соответственно, мы сами для себя создаем множество мифов и ловушек.

Например: На выборах меня столько раз обманывали, что я из принципа туда больше не пойду.

Или: Глупо рассуждать о свободе воли, пока большинство людей не научатся пользоваться этой свободой.

Наша «донкихотская» (т.е. совестливая) часть возражает. Подумай, что ты говоришь: «В знак протеста, что меня обманывали, я больше не  буду бороться с теми, кто меня обманывает». Абсурд.

По поводу неумения пользоваться свободой еще раз сошлюсь на Мамардашвили: «Свобода приходит в силу того, что ее практикуют. Мы  прекрасно понимаем, что у нас недостаточно мускул для свободы и не знаем, как дать ей ход… Научиться свободе можно только осуществляя ее. И невозможно говорить, что еще слишком рано… Тех, кто говорит, что народ еще не созрел для демократии, я называю «просвещенными негодяями». Если так рассуждать, то момент не наступит никогда».

Этот внутренний диалог неизбежен. К сожалению, до  сих пор в нас чаще побеждал первый голос. Есть только одно обстоятельство, дающее надежду, что теперь будет по-другому. Дело в том, что исчерпала себя возможность мирного сосуществования с властью, когда тебе лезут в карман, но хотя бы не в  душу. Мы инстинктивно реагируем на это.

В заключение, еще одна мысль.

Многие из нас утверждают, что голосовать не за кого. Можно было бы сказать, что из-за такого настроя у нас уже много лет вообще нет представительства даже в Госдуме, не говоря уже о более высоких уровнях власти. Но важнее другое. Не ищем ли мы некоего политического мессию, который знает ответы на все вопросы? Если да, то нужно только радоваться, что его нет и быть не может. Иначе мы просто превратились бы в фанатиков нового кумира, а потом затоптали его за наши же неоправдавшиеся ожидания.

Это ни шаг не приблизило бы нас к внутреннему освобождению, повторилась бы история 90-х годов.

Не нужен новый Ельцин на танке или его более современный аналог –король социальных сетей. Нужен не вождь, а тот мудрый союзник, который говорит: «Пусть каждый сам ищет ответы, а я лишь помогу создать условия, чтобы никто не мешал вам это делать».

И еще важно, чтобы у нас совпадали взгляды на  прошлое. Сегодня это едва ли не главный момент в мировоззрении. Если человек помнит, что и пять, и десять, и двадцать лет назад был согласен с точкой зрения данного политика, — и на текущие события и на более давнюю историю, — значит это тот лидер и та партия, которая нужна. Для меня «Яблоко» — стопроцентное попадание, но каждый путь решает для себя.

Сирийская война сейчас раздробилась на множество отдельных сюжетов, и сегодняшний ввод турецких войск – только один из них. Для России главное то, что ее всё время ставят в неловкое положение и вынуждают заниматься совсем не тем, что планировалось.

Турция очень точно выбрала момент для вторжения. Нация сейчас взбудоражена крупными терактами со стороны ИГ (террористическая организация, в РФ запрещена), и Эрдоган получает полную поддержку, когда заявляет, что намерен нанести по ИГ решающий удар. На самом деле, он хочет всего лишь отбросить ИГ от своей границы, но не уничтожать полностью. Главная цель Турции – не дать сомкнуться курдским анклавам вдоль границы. Между ними сейчас «окно» длиной примерно в 45-50 км, в этой полосе находится важный центр Джараблус и единственный не захваченный курдами пограничный переход. Из  Джараблуса можно атаковать стратегический аэродром Кунейтра, где идут тяжелые бои.

Если Турция займет этот коридор, она запустит туда подконтрольных ей боевиков и сможет оказывать влияние на все военные действия в  данной части Сирии. Сегодня ИГ практически без боя оставило несколько населенных пунктов, позволив турецкой армии сосредоточиться на курдах.

Конечно, Эрдоган понимал, что протест Асада поступит немедленно. Хотя Дамаск тоже не заинтересован в объединении курдских анклавов, но вопрос недопущения турецких войск на свою суверенную территорию более принципиален.

До этого турки успели провести переговоры с Ираном. Обе стороны согласились, что нельзя допустить создания курдского государства. С  Путиным у Эрдогана сейчас «медовый месяц», то есть момент выбран удачно.

Кого Россия поддержит – Асада или Эрдогана? Или выступит в роли посредника? Заседание в ООН по требованию Сирии, наверняка, состоится в ближайшие дни, и надо срочно решать, что делать.

Еще одна крайне неприятная ситуация случилась несколькими днями раньше. Из обрывочных сведений складывается следующая картина. Американский спецназ совместно с курдами проводил операцию в  направлении Ракки. США сообщили России о местонахождении спецназовцев, и через объединенный штаб эта информация дошла, естественно, до сирийской армии. Авиация Асада (своя, не российская) решила попугать американцев и разбомбила пустой район рядом со спецназовцами. С Россией это явно не было согласовано.

Командующий американской группировкой сразу же  предупредил Москву и Дамаск, что США будут защищать своих солдат с воздуха, если подобное повторится. Россия, в сущности, промолчала. А что делать? С одной стороны, устраивать российско-американскую войну в воздухе никто не хочет. С  другой, Асад поступил нехорошо, подставив Россию, но ругать его нельзя, ведь мы  столько раз говорили о суверенитете Сирии.

Следующий сюжет: сирийская армия и курдское ополчение столкнулись в районе Хасаки. Между ними начались бои, Россия пытается примирить стороны, а курды рапортуют о победе.

Сейчас российские ВКС пробивают дорогу для Асада и  Хезболлы в сторону города Кобани на турецкой границе. Кобани контролируется курдами, а вокруг него – скопище разношерстных боевиков. Для чего нужна эта атака России, остается непонятным.

В центре страны все стороны пытаются блокировать друг друга. Если посмотреть на карту, получается, что большая группировка ИГ в провинции Хама окружена войсками Асада с трех сторон. Но джихадисты, в свою очередь почти отрезали группировку сирийской армии в Алеппо от основных сил. С запада, от провинции Идлиб атакует бывшая «Джабхат ан-Нусра» (в РФ запрещена), с востока – ИГ. Если они договорятся между собой, то группировка в Алеппо будет окружена. И России придется выправлять ситуацию.

Наконец, поговорим о пощечине, полученной от Ирана. Авиабаза «Хамадан» действительно очень нужна России, чтобы ВКС могли более интенсивно действовать в Сирии. За счет сокращения расстояния до цели, использование базы позволяет бомбардировщикам Ту-22М3 нести вдвое больше боеприпасов, чем при прямом перелете из России. Там же могут базироваться Ил-78, чтобы при необходимости  дозаправлять  истребители-бомбардировщики Су-34 прямо во  время полета над Сирией.

Многие эксперты предупреждали, что иранские религиозные лидеры и противники президента Роухани будут против присутствия иностранных войск в стране. А ведь для обслуживания и защиты наших самолетов на  базе надо держать большой штат военных.

Опасения оправдались. Но Иран не просто выразил недовольство. Он заявил (почти дословно): «Вы разгласили военную тайну о нашем соглашении. Вы сделали это, чтобы пустить пыль в глаза, покрасоваться, что вы, якобы, великая держава». Даже не припомню, кто в последние годы позволял себе такой тон в отношении России. И Москва промолчала. Так же, как молчит по поводу турецкого вторжения, по поводу боев Асада с курдами и истории с американским спецназом.

Кстати, еще один штрих. Опасаясь недовольства многих стран, Россия не решилась поставить Ирану новейшие реактивные системы залпового огня. И эту нишу немедленно занял Китай, пообещав иранцам свои «Тип-03».

Вывод, на мой взгляд, такой: у нас есть хорошая армия, но нет политического веса. Россия опять вынуждена уступать всем, кто может повлиять на нефтяной рынок. Война в Сирии только усугубила эту зависимость.

Почти сто лет назад, на развалинах Османской империи, по-настоящему мудрые, дальновидные люди смогли создать новую Турцию. Хотя они не употребляли слов «европейский путь», «либерализация», не говорили об общечеловеческих ценностях, но именно  это было заложено в их концепцию.

И  Турция шла по этому пути. Долго, трудно, через Вторую мировую войну, через военные перевороты, через болезненные попытки решить курдский вопрос, — но шла. И к началу нового тысячелетия Турция оказалась единственной страной огромного региона, готовой присоединиться к группе высокоразвитых государств.

Конечно, там шла борьба между военными и гражданским обществом, между западниками и  традиционалистами, светскими и религиозными. И вопрос национальных меньшинств стоял остро. Но главное в том, что эти проблемы решались демократическим путем, без затыкания рта, без «всенародно любимых» диктаторов, в рамках нормальной многопартийной системы.

И  вот нашлись люди, которым этот, — единственно перспективный путь, — оказался не  по душе. Давутоглу и Эрдоган решили отказаться от принципов Ататюрка и  воссоздать империю. Разработали странную идеологию – смесь национализма и  исламизма. (Хорошо еще, что не назвали ее евразийством на традиционных культурных скрепах).

Практически это привело к следующим результатам: президент стал претендовать на изменение конституции и почти неограниченную власть; страна ввязалась в несколько военных конфликтов за границей; внутри самой Турции началась волна терактов и боевые действия с участием курдов и джихадистов. 

Поддержка сепаратистов в соседних странах обернулась ростом сепаратизма в самой Турции. А в ответ — новый виток национального и религиозного экстремизма, ускорение движения к диктатуре.

Всё это, естественно, сопровождалось преследованиями оппозиции, СМИ, вынужденной эмиграцией.

В  итоге, президент поссорился с премьером и влиятельными генералами, спецслужбы постарались подмять под себя армию, национализм и исламизм вышли из-под контроля. Ружьё должно было выстрелить, и этой ночью оно выстрелило.

Какая разница, чьи сторонники этой ночью убили больше людей? Убитых солдат жалко точно так же, как убитых гражданских.

Теперь, собственно, неважно, чья будет диктатура. Важно, что диктатура. И раскол общества, которое вынуждено выбирать между агрессивным национализмом, религиозным экстремизмом и военным переворотом.

Страна, у которой были вполне приличные виды на будущее, отброшена далеко назад, и это главное. Аналогии очевидны, но, к сожалению, никто не собирается учиться на турецких ошибках. 

Сколько бы ни говорили об эффективности ИГИЛ (в России запрещен) в плане пропаганды, основой его живучести является торговля нефтью. Эксперты во всем мире, включая Россию, давно это поняли.

Поэтому и Западная коалиция, и армия Ирака, и войска Асада при ведущей роли российской авиации уже полгода бомбят нефтяные объекты на подконтрольных ИГИЛ территориях. В Ираке, — по оценкам американских аналитиков, — это позволило сократить доходы джихадистов от нефти примерно на  50%. Насчет Сирии точных данных нет. Но теперь уже ясно, что пятьдесят процентов – это максимум, чего можно достигнуть с помощью авиаударов. В чем здесь проблема?

Нефть находится на землях, принадлежащих местным племенам (можем назвать их общинами или кланами). Они считают нефть своей собственностью. ИГИЛ далеко не всегда непосредственно захватывает нефтепромыслы. Чаще он заставляет племена платить процент с полученных доходов. Иногда джихадисты строят кустарные заводики по грубой переработке нефти в топливо для военной техники. Как раз по таким объектам наносится большинство авиаударов. Но  разрушенная кустарная фабрика легко восстанавливается, — так же, как разбитый киоск легче восстановить, чем уничтоженный супермаркет.

Наибольший урон приносят удары по резервуарам, но  ИГИЛ тоже обучается маскировке. Дальше нефть сразу перепродается перекупщикам, которые на собственном транспорте ее вывозят, заплатив террористам за право проезда по захваченным  территориям.

Получается, что самих ИГИЛовцев на нефтяных объектах почти нет. Там трудятся местные рабочие – члены местных кланов. Бить по ним – это значит бить по мирному населению в прямом и переносном смысле. Переносном – потому что если уничтожается объект, то семьи рабочих теряют источник к существованию. В этом случае безработные мужчины видят единственный выход: самим вступить в  ряды террористов.

Теперь все, кто воюет с ИГИЛ, осознали, что лучше всего просто переманить старейшин кланов на свою сторону. Лишившись поддержки местных жителей, ИГИЛовцы вынуждены уходить из нефтеносных районов, а это для них катастрофа.

И вот здесь обозначились два способа переманивания кланов. Первый – подкуп. Его могут позволить себе те, у кого много денег. То  есть Западная коалиция, но не Россия и не Асад.

Другой способ – бомбить местное население до тех пор, пока перед кланом не встанет реальная угроза потерять свой генофонд и  потерять необходимый минимум мужчин боеспособного возраста. Сохранение генофонда и воинов испокон веков было главной заботой вождей племен в пустыне. Именно к таким методам призывают многие «ястребы» из числа российских экспертов.

Есть, правда, вероятность, что клан, оказавшись под угрозой уничтожения, уйдет от ИГИЛ не к правительственным войскам, а к оппозиции, поддерживаемой США. Тогда, — говорят «ястребы», — надо продолжать их бомбить, пока не поймут, что Западная коалиция не способна их защитить.

У этого пути, — помимо его аморальности, — есть практические недостатки. Во-первых, пострадавшие кланы никогда уже не будут по-настоящему лояльны Асаду, и их земли можно считать для него потерянными. Во-вторых, противники Асада получают такой аргумент, на который нечего возразить. И на Женевских переговорах будет очень трудно продолжать отстаивать интересы Асада.

И, в третьих, США и их союзникам нет никакого резона координироваться с теми, кого мировое общественное обвинит (вполне справедливо) в геноциде. А России очень хочется, чтобы Западная коалиция нуждалась в ней, просила о координации действий и делала разные приятные дипломатические жесты.

Какой же путь выбрать: подкуп или силу? Как раз об  этом и спорят наши эксперты, дипломаты и военные. И это будет подлинным содержанием переговоров с Кэрри, который приезжает в Москву 14-го июля.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире