gmelamedov

Григорий Меламедов, политолог

22 мая 2017

F

Эта статья — итог размышлений над блестящей работой политолога Екатерины Шульман, которая посвящена современному городскому классу. Среди множества тезисов, я бы выделил самые злободневные с точки зрения сегодняшней политики. Основное противоречие нашей политической системы — несоответствие примитивной машины государственного управления потребностям нашего сложного общества. В российском обществе городской класс является основой, но  он лишен политического представительства. Это толкает его к радикализации, что очень опасно в перспективе, когда авторитарная власть ослабнет, а гражданских политических институтов не окажется, они разрушены.

К этому мне хочется добавить следующее. Президентские выборы де-факто уже начались. Среди оппозиционных течений выделяются два — платформа Явлинского и платформа Навального. Ситуация, на первый взгляд, складывается в пользу Навального: он  воспринимается как более современный, новаторский, вокруг него постоянно что-то происходит.

Но, если разобраться, суть вопроса в другом.

Современный российский горожанин тратит гораздо больше интеллектуальных сил для выживания, чем 25-30 лет назад. Для политических размышлений у него не хватает времени, они смещаются в сферу досуга, и это мешает продумывать стратегию отстаивания своих политических интересов.

Вот почему призыв «Яблока» к обстоятельной дискуссии в духе «Перестройки и Гласности» воспринимается как анахронизм. Даже требование, чтобы Путин вышел на прямые дебаты, не находит отклика у столичной оппозиционной тусовки.

Предпочтение отдается тому, кто предлагает вместо дискуссии политтехнологию: простой тезис — «против коррупции», простая цель — «долой их», простой слоган — «надоело». Плюс движуха, т.е. соединение политики и развлечения (раз уж политика перешла в сферу досуга).

Это уже было в эпоху смены Горбачева на Ельцина. Прогресс продолжался до того момента, когда на смену рационализму и дискуссии пришли политтехнологии и политика-развлечение. После этого наступил регресс. В итоге, народившийся класс горожан не смог отстоять свои интересы.

Навальный вообще во многом похож на Ельцина конца 80-х: он играет на той же площадке, использует те же методы, только с поправкой на информационные технологии.

Как и Ельцин, он любит простые решения. «Берите суверенитета, сколько сможете», — говорил Борис Николаевич. «Закроем границу с Казахстаном и этим остановим наркотрафик», — обещает Навальный.

В сложных ситуациях, как, например, осетино-ингушский конфликт, Ельцин при визитах в Ингушетию обещал вернуть ей Владикавказ; а при встречах с противоположной стороной обещал оставить город ей. Навальный примерно так же говорит о Крыме: «Полуостров был захвачен с вопиющим нарушением всех международных норм, но сейчас является частью России. А вообще он принадлежит тем, кто там живет». Как хотите, так и понимайте.

Идти за ним проще и легче, чем за «Яблоком», которое не побоялось сказать «Крым не наш» и было за это наказано на думских выборах. Но хочется напомнить, к чему привела подобная простота и легкость в 1991 году.

Она привела к тому, что два самых важных решения были приняты без дискуссии, без обдумывания и вообще без участия тех, кто делал революцию и надеялся на нее. Первое решение — отделение России от СССР. Второе решение: экономическая реформа была поручена команде Гайдара — Чубайса, то есть людям, которых никто до этого не знал, чья программа была неизвестна и не обсуждалась.

И вспомните, ведь всё это произошло под аккомпанемент лозунгов против коррупции, под газетные статьи с разоблачениями прежних лидеров. Система смогла адаптироваться даже под эти лозунги и снова воспроизвела сама себя, пожертвовав лишь самыми слабыми своими звеньями, которые не сумели приспособиться (естественный отбор).

Такова цена простых рецептов. Отказываясь думать о проблеме, люди перекладывают решение на чужие головы. И эти головы решают так, как им выгодно. «Не делайте так больше», — предупреждает «Яблоко». «Вы старомодны и скучны», — отвечают ему.

Возвращаясь к теме коррупции, нужно признать, что в нее вовлечена большая часть городского класса. Дело не в том, что одни из нас дают взятки другим (школы, ВУЗы, медицина, ГИБДД). Это как раз мелочи. Но кто дает самые выгодные заказы юристам, рекламщикам, пиарщикам, риэлторам и т.д.? Крупные коррупционные синдикаты. Те самые. Поэтому настоящая борьба с коррупцией будет болезненной. Только одни политики предпочитают молчать об этом, а другие говорят непопулярные вещи вслух. В этом разница.

Если мы сравним внутриполитическую борьбу в конце 80-х гг. и сейчас, то  увидим очень показательные изменения.

Например, почти исчезла тема революции и гражданской войны. Ни Ленин, ни  последний царь больше не являются знаковыми фигурами, политическими символами. Исчезли термины «левые/правые», «советский/антисоветский».

Зато выросла до невероятных размеров тема Сталина и Великой Отечественной войны.

И выживание России действительно зависит от  выбора: либо окончательная реабилитация сталинизма, либо возвращение на путь десталинизации.

Но надо сделать важную поправку. Сами сталинисты взяли на свои знамена не  реальную личность своего идола, а выбрали те черты его режима, которые выгодны для их идеологии.

Настоящий Сталин строил свою легитимность на преемственности по линии: Маркс, Ленин, революция, мировой пролетариат, классовая борьба и т.д. Сегодняшних сталинистов всё это не интересует.

Настоящий Сталин уничтожал частную собственность; сегодняшние сталинисты сплошь и рядом занимаются бизнесом. Конечно, это не настоящий бизнес, а уродливый, криминальный, но тем не менее.

Настоящий Сталин был врагом Церкви; сегодняшние сталинисты  наоборот прикрываются ею.

Настоящий Сталин уничтожил своих реальных соперников еще в 30-е годы, а  дальше казнил уже собственных идейных  сторонников. Ему не нужны были люди, которые служат по убеждению. Он  хотел управлять запуганной серой массой, у которой нет никаких убеждений, а  есть только страх и бездумное поклонение.  Это был абсолютно аморальный, но вполне рациональный способ правления. Современные сталинисты  не хотят помнить об этом.

Спрашивается, что же они оставили от реальной идеологии того времени. Только одно – идею милитаристской империи.

На мой взгляд, суть этой идеологии точнее всего выражена в фильме «Белый тигр» – опаснейшем, но талантливом произведении:

Первое. Гитлер всего лишь осмелился сделать то, о чем остальная Европа мечтала втайне. Именно поэтому Европа так легко покорилась ему.

Второе. Великая Отечественная была войной не только и не столько против нацистской Германии, сколько против Европы. И Европа была разгромлена.

Третье. Европа (точнее, Запад) рано или поздно снова нападет на Россию, и  только после следующего разгрома Запада наступит настоящее завершение Великой Отечественной.

Естественно, это требует предварительного искоренения  внутри России всех, кто придерживается иного взгляда на мир и на историю.

Отсюда и истерия  против «национал-предателей», и «Повторим, если надо». И превращение Дня Победы из дня памяти, скорби, дня ветеранов – в День вечной войны, которая (якобы) еще не кончилась.

Интересно, что власть одновременно и возрождает сталинизм в таком виде, и  боится того, что сама же возрождает.

Когда два года назад в Совете Федерации была робкая попытка запретить отрицание сталинских репрессий, это было отражение страхов власти. Когда парламент Ингушетии принял в первом чтении аналогичный закон, и когда в том же  духе высказался Кадыров, это не могло быть сделано без разрешения сверху. Власть была готова пойти на запрет реабилитации сталинизма в регионах, где живут репрессированные народы, чтобы сохранить лояльность тамошних правителей. Но испугалась создавать прецедент и спустила дело на тормозах, — прокуратура Ингушетии вдруг открыла, будто подобный закон создаст возможности для коррупции в правоохранительных органах.

Надо понять, что всё это не имеет ничего общего с попытками честно разобраться в истории России. В неосталинистской идеологии лживо всё. Даже образ Сталина в ней совсем не тот, какой он сам себе создавал при жизни. И без разоблачения этой лжи никогда не получится что-либо изменить к лучшему.

Хочу рассказать о человеке, которого никогда не признавали героем. Совсем наоборот.

Младший брат моего деда – Борис, родился на Украине в еврейском местечке в 1918 году. Переехал в Москву, учился на астронома.

Дед рассказывал только то, что Борис был в семье самым талантливым и  погиб на войне. Теперь я знаю, почему он больше ничего не говорил в те, советские времена. (Сам дед служил в войсках связи, был ранен, несколько раз награжден, закончил войну капитаном, заместителем комбата. Другой мой дед погиб при освобождении Могилева, там и похоронен).

Борис пошел на войну с первых дней, ему было двадцать четыре года. Служил сержантом в Шестой артиллерийской бригаде Брянского фронта.

В начале сентября 1941 г. войска фронта по указанию Ставки ВГК нанесли удар во фланг 2-й танковой группы противника, наступавшей в направлении Рославль, Конотоп. Однако они не смогли предотвратить выход немецких войск в  тыл Юго-Западному фронту и сами оказались в тяжелом положении. (Цитирую по  энциклопедии).

Отряд, в котором служил Борис, дважды попадал в окружение. Дважды Борис выводил свою группу из окружения, ориентируясь по звездам. Он же был астрономом. Эта история – про звезды – сохранилась как легенда.

После второго выхода из окружения, в конце сентября 1941 г., он и еще несколько солдат были приговорены военным трибуналом к высшей мере наказания.

Донесение об этом, с издевательским названием «Донесение о безвозвратных потерях» и полным списком расстрелянных бойцов почему-то датировано началом 1942 г., хотя приговор был приведен в исполнение сразу.

Рассказываю об этом не просто так. Давайте создадим еще один бессмертный полк, или батальон, назвать можно по-разному. С именами тех, кого расстреляли после выхода из окружения. И тех, кто попал в немецкий плен, а оттуда прямиком в сталинские концлагеря. И тех, кто был в штрафбатах, — ими разминировали минные поля. Давайте? К этому полку власти вряд ли захотят примазаться.

Облили зеленкой Навального, Улицкую, Варламова, Касьянова, Макаревича и далее по списку.

Покушение на здоровье (иногда на жизнь, иногда удавшееся) человека, в связи с его политической деятельностью или взглядами, с  целью наказания и устрашения его самого и его единомышленников. Это называется терроризм.

Мы не видим масштаба террора в России только потому, что получаем слишком мало вестей из регионов. И еще, потому что обсуждаются только нападения на самых известных людей.

Хотя можно почитать документы «Яблока», Парнаса, экологических движений за 2-3 предвыборных месяца. Там зафиксированы все случаи с активистами из глубинки: избили, подожгли дом, разбили стекла, раскурочили машину, угрожали детям, супругам, родителям…

Это самая настоящая волна политического терроризма, без всяких журналистских преувеличений.

Поскольку я специализируюсь по Ближнему Востоку, пытаюсь сейчас сопоставить особенности данного явления там и у нас. Хотя, конечно, есть различие в средствах террора: взрывчатка и зеленка – не одно и то же. Но  психология и образ действия террористов всегда имеют нечто общее.

Для начала надо классифицировать этот вид террора. Речь явно не идет об организованной сети. Происходящее у нас ближе к спонтанным акциям, типа наездов грузовика на людей, ждущих автобус. Близко к акциям палестинцев, которые бегут по улице, ударяя ножом случайных прохожих.

Специалисты утверждают, что организованные сети легче отследить, чем таких одиночек. Потому что одиночка действует спонтанно, без подготовки и без сообщников.

Вторая особенность данной разновидности терроризма – его распространение как эпидемии. То есть человек прочитал о преступлении, что-то стукнуло ему в голову, и на следующий день он решает сделать то же самое.

Правда, российские преступники, в отличие от  ближневосточных, скрываются, вместо того, чтобы быть пойманными и наслаждаться славой мученика. Но эта стадия может скоро наступить. Ведь преступник эволюционирует: помимо политических мотивов, у него есть драйв, и с каждым разом хочется всё более острых ощущений.

Еще три важных момента.

Во-первых, у экстремиста-террориста всегда есть источник легитимации, который он ставит выше закона. Это может быть священная книга, или т.н. революционно-классовое сознание, или патриотизм (в его личном, искаженном понимании).

Во-вторых, сначала он может подчиняться каким-либо авторитетам, но постепенно начинает считать себя «практиком», более компетентным, чем эти авторитеты. И выходит из-под контроля.

В-третьих, эволюция такого преступника всегда идет в  сторону увеличения круга потенциальных жертв. Сегодня он нападает только на  известных персон, которых по-настоящему ненавидит; завтра – уже на их воображаемых пособников; послезавтра – на своего соседа, который и политикой-то не занимается, а просто инакомыслящий.

Поэтому, если власть не борется с уличным террором, она показывает даже не столько свою жестокость, сколько деградацию. Чиновник органов внутренних дел или префектуры, на чьей территории совершено покушение, меньше всего руководствуется своим личным отношением к тому же Навальному. Скорее всего, он ничего не имеет против жертвы. Он воспринимает случившееся как досадную неприятность: ведь надо угадать, чего хочет начальство. Вдруг оно хочет на этот раз поймать злоумышленника? А если по-прежнему не хочет? А может быть, хочет найти, но не наказывать, а держать на крючке. И вышестоящие руководители тоже думают, прежде всего, об этом.

Казалось бы, простая мысль: раз уровень насилия растет, то оно постепенно выйдет из-под контроля, что является прямой угрозой государству. Если сегодня жертвы – те, кто неугоден, то при росте насилия нападать начнут и на тех, кого «не надо» трогать. Но властные структуры настолько опустились, что даже это не хотят просчитывать. У каждого лишь  одна задача – не впасть в немилость к вышестоящим.

Однако хуже всего – наша собственная реакция. Ведь мы  хотим правового государства? Значит, надо требовать поимки и наказания преступников, независимо от личности жертвы. Вместо этого мы обсуждаем жертву. И решаем, заслужил человек стать мишенью террориста или было бы лучше нанести увечье кому-то другому. То есть рассуждаем на том же пещерном уровне, что и  бандиты. Тем самым поддерживая атмосферу насилия.

Вот если будут сейчас комментарии, сами убедитесь.

Президентские выборы во Франции принято сравнивать с  выборами Трампа, с Брексит, с выступлениями правых партий в Германии и  Голландии. Но в перечисленных случаях борьба шла между старым истэблишментом и протестным движением, которое возглавили «новые правые». Во Франции оба ведущих кандидата – Эммануэль Макрон и Марин Ле Пен – считаются внесистемными политиками. То есть это уже сейчас новая Франция, где прежние правые и прежние социалисты – на вторых ролях (хотя республиканец Франсуа Фийон дышит в затылок лидерам). 

О чем эти выборы? В чем их уникальность? Что стоит на кону?

Вопрос о Евросоюзе. Европейские страны, образуя свой союз, переоценили собственное богатство. Сейчас, — в условиях системного кризиса ЕС,  — даже такому развитому государству как Франция приходится решать, что дешевле: исправить недостатки внутри Союза или отделиться и решать проблемы самостоятельно. Причем, самый дешевый способ может оказаться не самым перспективным. А на самое перспективное решение может не хватить денег.

Вопрос о модернизации как факторе внешней политики. Предположим, мы  задали бы Западу два вопроса. Первый: откуда у вас взялась странная мысль, что вы имеете право свергать диктаторов и экспортировать демократию? Второй: откуда у вас странная мысль, что вы должны принимать беженцев со всего мира? На оба вопроса ответ будет одинаковый: «Потому что мы самые богатые и развитые, это налагает на нас особую ответственность перед остальным миром».

По-сути, за таким ответом скрывается чувство вины. Вины за модернизацию в экономике и социальной жизни. Поскольку для самих авторов модернизации – то есть для Западного мира – она стала благом, а для стран, не готовых платить цену за перемены, стала источником проблем. Это ложное чувство вины, но оно довлеет над общественным мнением Европы и мешает ей  объективно смотреть на вещи. А для слаборазвитых стран – становится орудием манипуляции.

Главное — вопрос о религии и светском государстве.

В западноевропейских странах сложился консенсус по  вопросу о том, в какой мере религиозность, вероисповедание могут влиять на  государство, на политику, на разные стороны общественной жизни. Этот консенсус был выстрадан веками, обошелся дорогой ценой и, наконец, состоялся. Важно не  то, в чем он заключается. Можно сказать, что в разных европейских странах он разный. Главное – что он есть.

Поскольку исторически в Европе только христианская религия участвовала в политике, то и консенсус касается именно христианства. Мультикультуралисты ошиблись в тот момент, когда решили, что достигнутый консенсус универсален, и появление большой мусульманской общины не разрушит его.

Некоторые исследователи (Ж.Кальве и др.) еще в  середине ХХ века сомневались, что ислам впишется в европейский консенсус. Они считали, что западное христианство поддерживает принцип плюрализма и даже само продвигает его, а ислам, якобы, к плюрализму не склонен.

Они ошиблись, проблема оказалась не в этом. Просто в  исламском мире в данный момент нет собственного консенсуса о роли и месте религии. Его отсутствие как раз сейчас проявляется особенно остро. Можно даже  сказать, что радикальный исламизм и джихадизм, и гражданские войны – прямое следствие того, что исламское общество не может прийти к внутреннему согласию в  этом вопросе.

Современный плюрализм мнений среди идеологов ислама возник как реакция на пришедшую извне модернизацию. Проще говоря, богословы Ближнего Востока задались вопросом: Как же нам реагировать на чуждые новшества, привнесенные извне? Ответов много, в этом и состоит плюрализм современного ислама. Таким образом, западный мир с его модернизацией оказался, — сам того не  предполагая, — объектом внутриисламского «выяснения отношений».

И надо же было такому случиться, что именно на этот исторический период пришлась самая большая волна миграции с Юга на Север.

Для французского общества, — самого светского в  Европе, — проблема стоит следующим образом. Секулярное государство старается иметь дело с каждым иммигрантом в отдельности, признавая его права, но  реальность требует выстраивания отношений не столько с отдельной личностью, сколько с общиной. А это не получается. В результате, устоявшийся консенсус о  роли вероисповедания в жизни страны нарушился.

Религия уже де-факто вмешалась в политику, хотя вся французская система демократии исходит из недопустимости этого.

Впервые за многие десятилетия президентские выборы во Франции проходят при нарушенном консенсусе. В этом их уникальность.

Демократия и «чрезвычайщина».

Идея Евросоюза неотделима от духа демократии. Поэтому кризис в ЕС неизбежно рассматривается как кризис демократии. И здесь встает проблема, которую сформулировал российский политолог Алексей Салмин: Способна ли демократическая система к саморегулированию, или же в критические моменты требуется специальная «переходная модель».

В мире сейчас численно преобладают страны, застрявшие на пути от тоталитаризма к демократии. Или повернувшие назад. Для оправдания собственных неудач им хочется, чтобы ответ оказался отрицательным: при системных кризисах демократия нуждается в переходной модели.

Им кажется, будто Трамп и европейские «правые» — это и есть переходная модель, своего рода чрезвычайщина, необходимость которой доказывает несостоятельность демократической системы. Но, скорее всего, выяснится, что никакая это не чрезвычайщина, а элемент самоисправления недостатков, встроенный в существующую политическую систему.

Для России сейчас важнее всего смотреть, как французские демократические институты будут справляться с возникшим кризисом. Учиться и делать для себя выводы, чего же больше в европейской модели – минусов или плюсов.

Сегодня госсекретарь США Джон Керри должен выступить в Париже и изложить свой взгляд на решение палестино-израильского конфликта.

Напомним, как развивались события в последние месяцы. В октябре ЮНЕСКО приняло резолюцию, где святые места в Иерусалиме, — включая Храмовую гору, — были названы исключительно арабскими именами. В этом документе историческая связь евреев со своей древней столицей полностью игнорировалась. Израильское общество отреагировало очень болезненно, страсти стали накаляться, но это было еще до президентских выборов в Америке.

На прошлой неделе Совбез ООН сделал новый шаг к  обострению ситуации. Он принял резолюцию против строительства израильских поселений на оккупированных территориях, причем оккупированным был назван – в числе прочего – Старый город. Это древний квартал Иерусалима, который хорошо знают все туристы: Стена плача, Храм гроба Господня, гора, на которой когда-то был еврейский Храм, а сейчас мусульманские мечети. Даже еврейский квартал Старого города, где всегда (и при турках, и при англичанах) жили религиозные ортодоксы, попадает в этой резолюции в разряд оккупированных.

Сама по себе, данная резолюция ни на что особенно не  влияет, но беспрецедентным стал факт, что США не наложили на нее вето. Более того, премьер Нетанияху заявил, что администрация Обамы сама же инициировала этот документ, хотя формально проект внес Египет. Израиль заявил, что снизит уровень контактов со всеми, кто голосовал за эту резолюцию, отозвал посла из  Новой Зеландии, приостановил экономическую помощь Сенегалу.

Заметим, что Египет вносил резолюцию очень неохотно, как будто на него оказывали давление. Он даже перенес внесение проекта на более поздний срок.

Советник Обамы Б.Родс в интервью израильскому телевидению высказался против строительства поселений, но отверг обвинения, что именно США инициировали принятие резолюции.

Дальше, неожиданно для всех, египетские СМИ опубликовали содержание американо-палестинских переговоров, которые прошли перед принятием резолюции. Эти публикации показали, что Нетанияху был прав: администрация Обамы действительно была инициатором. Причем, было решено, что содержание переговоров не должно просочиться в прессу, и египтяне пошли на риск, раскрыв эту тайну.

А затем выступил Председатель Республиканской партии США в Израиле Марк Цель. Надо пояснить, что среди израильтян много граждан США, они участвовали в президентских выборах. И те из них, кто живет в поселениях, преимущественно поддержали Трампа. Он занимает гораздо более близкую по  отношению к Израилю позицию. Уже известно, что Трамп собирается назначить послом в Израиле Дэвида Фридмана, который поддерживает поселенческое движение и  считает, что США должны признать Иерусалим столицей Израиля. (Уже много лет длится странная ситуация: почти все иностранные посольства находятся в  Тель-Авиве, так как их государства не признают Иерусалим столицей. Но дипломаты каждый день ездят в Иерусалим на работу, ведь правительство, Министерство иностранных дел, парламент и другие госструктуры расположены там).

Что сказал М.Цель? По его словам уходящая администрация в Вашингтоне торопится провести целый ряд пропалестинских и  антиизраильских документов, чтобы потом Трампу пришлось расхлебывать эту кашу. А каша может завариться очень серьезная. В истории США подобные вещи при смене администраций иногда происходили, но не в таком масштабе, как сейчас.

На этой неделе комиссия по планированию и  строительству городского муниципалитета Иерусалима должна была утвердить план строительства новых кварталов города в восточной части – той, которую называют оккупированной. Б.Нетанияху в последний момент распорядился отложить этот план на неопределенный срок. Абсолютно все понимают, что это связано с давлением из  Америки и предстоящим сегодня выступлением Дж.Керри.

Надо отметить главное: именно борьба великих держав на  протяжении уже 70 лет привела к запутыванию ситуации вокруг Иерусалима. Принимаемые через ООН резолюции противоречат друг другу. В результате, с точки зрения международного права, Иерусалим напоминает жилплощадь, которая много раз переходила из рук в руки при безграмотной работе нотариусов, и теперь уже невозможно определить законного хозяина квартиры.

Вот как это было.

В 1947 году ООН (при согласии позиций США и СССР) постановила, что британская подмандатная Палестина должна быть разделена на  еврейское и арабское государства, а Иерусалим останется «ничейным», под прямым управлением ООН через назначенного ею Комиссара.

Но нация палестинских арабов тогда еще находилась в  стадии формирования и не помышляла об отдельном государстве. Палестинцы хотели признать власть соседних арабских стран и не допустить ни создания Израиля, ни особого статуса Иерусалима. Собственно, у них не было ни партий, ни лидеров, и никто их судьбой не интересовался. 

Как только Израиль в 1948 г. провозгласил независимость, ему объявили войну Египет, Иордания, Сирия, Ливан и Ирак. (С тех пор только Египет и Иордания признали Израиль и заключили с ним мир. С  остальными тремя странами есть только перемирие, которое периодически нарушалось военными кампаниями).

В ходе кампании 1948 года Израиль занял западный Иерусалим, а Иордания – восточный, включая Старый город с его святынями. ООН ничего не сделала, чтобы выполнить собственную резолюцию, не послала в  Иерусалим никаких миротворцев, и назначенный Комиссар туда не приехал. Палестинские арабы, в том числе иерусалимские арабы присягнули королю Иордании.

В 1967 году, на третий день Шестидневной войны между Израилем и Египтом, Иордания решила вступить в нее, нарушив перемирие, и была разгромлена. Израиль занял Старый город и другие территории.

ООН сразу приняла резолюцию, запрещающую Израилю изменять юридический статус Иерусалима. Но было непонятно, какой именно статус: первый – о «ничейности» города, или второй – о существовавшей до 1967 года линии израильско-иорданского перемирия, отделявшей западные кварталы от восточных.

Израиль объявил об аннексии Иерусалима, то есть присоединении, и провозгласил его своей вечной столицей. Остальные занятые территории получили статус «контролируемых», то есть Израиль предлагал решить вопрос о них после получения официального признания со стороны соседей и заключения с ними мира, а не перемирия. Соответственно, иерусалимские арабы получили право стать гражданами Израиля, а жители контролируемых территорий – нет.

В конце 1967 г. Совбез ООН принял знаменитую резолюцию №242. Она обязывала Израиль уйти с оккупированных арабских территорий. Но в ней был умышленно обойден вопрос, является ли таковой территорией Иерусалим, и если да, то весь или только восточный. Это был американо-британский проект текста, внесенный Лондоном. В 90-е был рассекречен архив советского МИД. И стало известно, что А.Громыко в разговоре с ливанским лидером советовал арабским странам принять именно такой проект и не упоминать Иерусалим, иначе могло получиться, что вообще никакая резолюция не будет принята.

В дальнейших резолюциях иногда звучал термин «арабские территории», иногда «палестинские территории», а это большая разница. Наконец, Иордания заключила мир с Израилем, но отказалась от своих прав на утраченные в  1967 году земли. Отказалась в пользу Организации Освобождения Палестины (тогда еще не было ХАМАС, и палестинцев представляла только ООП во главе с  Я.Арафатом).

В 1999-2000 гг. при посредничестве Билла Клинтона состоялись палестино-израильские переговоры об окончательном урегулировании. Никогда еще Израиль не предлагал таких уступок, и никогда еще мир не был так близок. Были почти достигнуты договоренности о размежевании жилых кварталов Иерусалима. Но все попытки поделить Старый город провалились. Десятки экспертов из разных стран предлагали варианты, как поделить этот клочок земли, в четыре километра по периметру. Предлагалось разделить его не только по поверхности, но  и вглубь, т.к. под землей могут находиться древние святыни. Некоторые предложения были вообще абсурдны; казалось, Бог смеется над попытками людей разделить Старый город.

Переговоры провалились. Идея уничтожения Израиля оказалась для палестинцев более важной, чем заключение мирного договора по  юридическому созданию собственного государства… Кстати, на переговорах с  Обамой, — содержание которых так неожиданно раскрыли египетские СМИ, — палестинцы угрожали… Угадайте, чем? Что они откажутся от имеющейся сейчас автономии и возложат на Израиль ответственность за управление этими территориями.

Тем временем, Иерусалим растет, как и любой большой город. Нужно строить новые жилые кварталы, и они строятся. ООН опять вносит путаницу, объявляя это строительство незаконным. Посмотрим, что сегодня скажет Керри в своей речи.

Говоря о перспективах участия России в сирийской войне, надо разделять два вопроса. Первый: противоборство российского руководства с США на сирийской арене и вообще на Ближнем Востоке. Второй: внутрисирийская реальность, не зависящая ни от нас, ни от Запада.

Противостояние с США.

В отличие от советских времен, сейчас не играет существенной роли идеологический фактор. Ни Кремль, ни Вашингтон не экспортируют на Ближний Восток свои идеологии. Местные политические силы относятся к нашим странам, как клиенты к продавцам. То есть политическое соперничество развивается по обычным законам рынка.

Что могут предложить на ближневостоном рынке США, помимо военной поддержки? Довольно много. Экономическую помощь (кто еще способен выделить союзнику 34 млрд долларов?); формирование мирового общественного мнения в ту или иную сторону; введение и снятие санкций; блокировку и разблокировку счетов ближневосточной элиты в западных банках. Могут предложить помощь беженцам, — например, дать денег на лагеря беженцев в  Турции и Иордании, на размещение мигрантов в Европе. А интеллектуальной элите из числа беженцев могут даже разрешить въезд и работу в Америке. Возьмем простой пример: при желании, США могли бы организовать такую кампанию в пользу курдов, что полмира будет требовать дать им независимость.

Что можем предложить мы? К сожалению, построить за  свой счет новую Асуанскую плотину Россия сейчас не может. Общественное мнение, политика банков, беженцы, — на это Россия тоже не может повлиять. Мы можем предложить только военную помощь. То есть воевать и еще раз воевать.

Получается, по ассортименту предлагаемых услуг, соперничать с Америкой пока не получится. Что же касается войн, их еще надо выиграть. А как их выиграешь, если внутрисирийские реалии не способствуют этому?

Внутрисирийская реальность.

Сирийское общество является сложным – многоконфессиональным и многоэтническим. В течение многих лет в нем действовали две силы, удерживавшие общество от дробления.

Первая сила – сильная светская власть, опирающаяся на алавитскую бизнес-верхушку и карательный аппарат. Вторая сила сформировалась как ответ народа на власть карательного аппарата, это своего рода теневое гражданское общество. Его основа – клановые лидеры, религиозные авторитеты, гражданские активисты, другие влиятельные люди. Вокруг них формировались клиентелы, группы сторонников. Это создавало социальные связи, которые тоже цементировали общество.

Гражданская война разрушила социум. Карательный аппарат, включая армию, потерял контроль над большей частью страны. Началось дезертирство военных в антиправительственные группировки. Каждая более-менее заметная фигура из «второй силы» обзавелась собственными боевиками, и началась война всех со всеми.

Бывшие мелкие торговцы, часть интеллигенции, не  говоря уже о бедных слоях, — эти люди, взявшись за оружие, повысили свой социальный статус, стали делать деньги. Зачем им возвращаться к прежним профессиям с нищенским доходом?

В этой мешанине выделяются две главные силы: проасадовские шииты и алавиты, антиасадовские – сунниты. (Конечно, разделение нельзя проводить строго по линии сунниты/шииты: за шесть лет войны накопилось столько взаимных обид, кровной мести и тому подобного, что ситуация в сто раз усложнилась).

Сунниты быстро прониклись исламистской идеологией, и  их боевые отряды, а также семьи боевиков, их кланы, жители защищаемых ими деревень и городков стали социально близки ИГ и Аль-Кайде (в РФ запрещены), пришедшим извне. Шииты и алавиты опираются на иранских исламистов, также пришедших извне. Вообще, если кто-нибудь надеется искоренить в Сирии исламизм,  — это утопия. Можно только локально «прооперировать» самую большую опухоль, то  есть ИГИЛ.

Мы, в России, склонны воспринимать исламистов в том же Алеппо так, как будто речь идет о захвате зрителей «Норд-Оста» или школы в  Беслане, — только в большем масштабе: пришли террористы и захватили город с  мирными людьми, заложниками. Но в Сирии всё не так, и далеко не все жители мечтают, чтобы кто-то освободил их. Антиасадовская часть населения, — а это не  менее половины, — зачастую считает исламистов меньшим злом.

Конфликт этих двух больших групп нельзя сейчас остановить, он только разрастается. Если Россия уйдет, суннитское большинство сметет своих противников и Асада. Если предположить, что Асад с помощью России раздавит суннитов, то его власть будет держаться только на российских «штыках», и повторится афганский сценарий.

В обоих случаях неизбежны огромные жертвы среди населения, жестокие чистки по религиозному и этническому признаку.

Еще недавно «ястребы» в российском руководстве настаивали, что наступление нужно продолжать, даже если придется применять тактику выжженной земли, и даже если это приведет к прямому столкновению с США.

После окрика Путина на Валдае: «Вы что, с ума сошли?»,  — любители новой мировой войны поутихли. Сейчас, применительно к Сирии, они предлагают: Давайте постоянно угрожать, добиваясь уступок.

Но такое уже было в истории. Можно обратиться к забытому всеми кризису 1958 г. вокруг Ирака, о котором напомнил блестящий российский востоковед Виталий Наумкин. Тогда советский генералитет не одобрил тактику постоянных угроз. Потому что, если угрозы часто повторяются и не выполняются, другая сторона перестает их бояться.

Сейчас эта тактика, тем более, не сработает. Думать надо о том, как выбраться из Сирии с наименьшими потерями и сохранив базу в  Тартусе. Потому что товар, который Россия выложила на региональных рынок, стремительно обесценивается.

С самого начала было ясно, что штурм Алеппо, — Сергей Шойгу в августе оценил численность населения города в  700 тыс. человек, — означает бомбежку густонаселенных кварталов, огромные жертвы среди населения и остро негативную реакцию в мире. Было понятно, что изменится статус России: раньше ее обвиняли лишь в поддержке Асада, теперь – непосредственно в военных преступлениях.

Власти пошли на это сознательно. Я  специально говорю «власти», а не «президент». Потому что проводимый курс – это коллективный проект, он осуществляется в интересах самых богатых и влиятельных людей России и, к сожалению, при поддержке многих из нас.

Почему российское руководство решилось на это?

Одна причина – пренебрежение к  человеческой жизни, особенно если речь идет о людях другой культуры: дескать, что их жалеть, все они там одинаковые.

Но главная причина в том, что российское руководство рассматривает Сирию просто как площадку для выяснения отношений с  Америкой, а эти отношения сейчас даже хуже, чем в дни Карибского кризиса.

Не преувеличение ли это? Давайте посмотрим вместе.

Я разделяю теорию социологии войны, которую разработал Питирим Сорокин. Он считал: «Когда одна из основных ценностей общества становится несовместимой с некоторыми главными ценностями другого общества, вся система одного становится несовместимой с системой другого». Это главная предпосылка для начала войн. Есть еще несколько условий.

Во-первых, речь идет о самых главных ценностях, которые определяют всю систему.

Во-вторых, системы ценностей должны быть именно несовместимыми, а не просто разными.

В-третьих, оба общества должны тесно контактировать друг с другом.

В-четвертых, опасность увеличивается, если несовместимость наступает быстро.

Ценности СССР и США были очень разными, но все-таки совместимыми. Потому что поколения, которые в те времена составляли большинство в обеих странах, пережили Вторую мировую, и страх перед Третьей был превыше всего, важнее всех противоречий. 

Сейчас табу на мысли и разговоры о  новой мировой войне исчезли. А официальная идеология в России гласит, что в  мире ничего принципиально не меняется и не изменится, — враждебность с Западом всегда была и будет вечно.

Еще лет шесть-семь назад ценностные системы России и США были всё-таки совместимы, несмотря на плохие взаимоотношения. Американская базовая ценность в мировой политике – это идея собственного лидерства. Россия с этим, конечно, не соглашалась. Но желание опровергнуть американское лидерство еще не было у нас возведено в ранг национальной идеи. Оно стало ею за последние несколько лет, — очень быстро и в очень жесткой  форме.

Что касается Сирии, то ведь до  начала российской операции никто у нас не интересовался, что там происходит. Но  год назад наше руководство решило: именно в Сирии надо дать бой американской идее лидерства. Именно там мы покажем: «Раньше вы могли свергать режимы по  своему усмотрению, а теперь – на примере Асада – мы больше не позволим вам этого». В этой фразе весь смысл сирийской войны с точки зрения России.

Что получилось дальше? Оказалось, что для США сирийская проблема не является главной. Богатой Америке некуда спешить, она может свергнуть Асада (если очень хочется) лет через пять. Есть множество других горячих точек, где США присутствуют, а Россия нет. Есть ключевые страны-союзники – от членов НАТО до Японии и арабских монархий. То  есть уверенность остального мира в американском лидерстве почти не зависит от усилий России в отдельно взятой стране.

Россия сейчас хочет вынудить США соревноваться именно на сирийском поле, иначе пропадет весь смысл. А сделать это можно только одним способом – обострить ситуацию до предела, до грани прямого столкновения, чтобы в последний момент соперник испугался и пошел на уступки. Вот тогда, по замыслу, мир увидит, что американцы больше не лидеры.

Только ради этого мы бомбим Алеппо. Ради этого вызываем на себя угрозы американских ударов с воздуха. Ради этого ввели в Сирию С-300 и с шумом объявили о прекращении сотрудничества в ядерной сфере. Ради этого готовимся к новым санкциям со стороны Запада и к учениям по  гражданской обороне.

А взаимные угрозы всё опаснее. Возможно, большинство членов Совбеза ООН сегодня обвинят Россию в военных преступлениях. Россия наложит вето и продолжит прежний курс. Это теперь называется патриотизмом. Не уверен, что еще хватит времени ужаснуться и  вернуться к принципу мирного сосуществования. 

Каждый день мы узнаем очередные новости из Сирии. Этот непрекращающийся информационный поток  так затягивает наблюдателя, что трудно уже подняться над схваткой и  оценить общую картину. Но сейчас есть повод это сделать, поскольку исполнился ровно год с момента вступления России в войну.

За годы гражданской войны сирийское общество перестало существовать как нечто целое. Остались отдельные фрагменты, социальные группы, стихийно сформировавшиеся по религиозному, этническому, географическому и иным признакам. То же самое произошло в соседнем Ираке, и два распавшихся государства образовали огромную территорию хаоса.

Поскольку эта территория имеет стратегическое значение, и поскольку там есть большие запасы нефти и газа, страны региона – Турция, Иран, Саудовская Аравия, Катар и другие – вмешиваются во внутренние события, усиливая творящийся там хаос.

Чтобы сирийский и иракский социумы снова каким-то образом самоорганизовались, нужна мощная объединительная идея – проект, сочетающий духовную и экономическую привлекательность. Мы можем только гадать, появится ли нечто подобное, но сами ничего предложить не можем.

В этом регионе сто лет назад уже случилась всеобщая дезинтеграция, — распалась Турецкая империя. Но ее место сразу заняли армии стран-победителей. Британия и Франция смогли тогда создать новый Ближний Восток, поскольку они руководствовались очевидной колониальной выгодой, держали там большие военные силы и не имели соперников.

Сейчас ничего подобного нельзя создать извне. И если США с Россией надеются повторить опыт Британской и Французской империй, они сильно себя переоценивают.

Единственное, что могут делать Америка, Европа, Россия (скоро, похоже, Китай подключится), — осуществлять «санитарный надзор». Например, изымать у воюющих группировок опасные виды оружия. Оказывать гуманитарную помощь, если где-то совсем плохо. Не допускать геноцида малых народностей.

К «санитарным задачам», безусловно, относится уничтожение ИГИЛ (организация запрещена в РФ). ИГИЛ принципиально отличается от  других джихадистских образований и является угрозой для всей цивилизации.

Когда Путин принял решение вступить в войну, он  обосновывал это именно необходимостью борьбы с ИГИЛ. Если бы у России получилось провести такую операцию совместно с Западом, это было бы отлично. Такое сотрудничество могло бы помочь и в делах, не связанных с Ближним Востоком: привести к отказу от курса на самоизоляцию, изменить желание Запада отгородиться от России.

Но чем дальше, тем больше Россия отклонялась от изначально заявленной  цели. Прежде всего, для самого Асада главным врагом был и остается не ИГИЛ, а многочисленные исламистские группировки, находящиеся вблизи главных городов – Дамаска и  Алеппо. Для Ирана, на чью поддержку опираются сухопутные войска Асада, тоже главный противник вовсе не ИГИЛ.

Поэтому основное наступление пошло не на восток, а  на север. И были объявлены уже другие цели: показать миру российское оружие, бороться с Эрдоганом, «зачистить» Сирию вообще от всех исламистов. Продемонстрировать оружие получилось, но всё остальное – нет. (Кроме торжественного взятия Пальмиры, которое должно было обозначить официальную победу и конец операции).

Постепенно Россия провозгласила новую задачу – организовать в Сирии национальное примирение. Заметим, что Асад нас об этом не  просил. Эта задача утопическая, поскольку речь идет об обществе, которое уже распалось. Не знаю, понимают ли это Обама и Кэрри, но это их проблема. Мы-то говорим о России.

Сейчас ситуация выглядит следующим образом. Представим себе кучу-малу, где дерутся несколько десятков участников. Каждый из  них имеет покровителей извне, и Россия – одна из стран-покровительниц  (для одного участника – Асада). Страны-покровители могут, самое большее, время от времени вытаскивать своих подопечных из драки и давать им отдохнуть.

Что касается ИГИЛ, скорее всего, американцы с  Турцией его дожмут, — в смысле взятия Ракки в Сирии и Мосула в Ираке. Но Россия мало чем может помочь, т.к. у Асада совсем другие приоритеты. Его генералы прямо говорят, что им жалко тратить патроны на ИГИЛ: надо брать Алеппо, обезопасить Дамаск, выбить исламистов из Латакии… Да и союза с курдами не  получилось.

Что это означает для России?

Россия всего лишь застолбила за собой должность еще одной страны-покровительницы. Возможно, участие в этом хаосе, в войне, которая давно потеряла всякий смысл и идет уже по инерции, — возможно, всё это льстит самолюбию нашего руководства. С другой стороны, трудно выйти из войны, не  потеряв лицо и сохранив базу в Латакии.

Но вести войну, которую никто никогда не выиграет, и  тратить силы на мирные переговоры, которые никуда не ведут, — это очень дорогое удовольствие. 

Таковы итоги года. Напомню, что сухопутную операцию предполагалось закончить за несколько месяцев и после этого вывести наши ВКС.

Среди российских инакомыслящих идут споры, какой путь скорее приведет к смене власти: конституционный, в рамках правового поля, или же революционный, улично-баррикадный. Многие думают, что в этом состоит различие между «Яблоком» и ПАРНАСом. Якобы, и без того небольшой протестный электорат разрывается между двумя партиями, — одна умеренная, другая радикальная.

Но суть-то проблемы в другом: смена власти и  предотвращение краха государственности в России – это одна и та же задача.

Правящая группа ведет страну по такому же  самоубийственному пути, как царское правительство, как верхушка КПСС времен «пятилетки пышных похорон», как лидеры ближневосточных стран, где случилась арабская весна.

Почему путь самоубийственный? Потому что у него есть только два возможных окончания. Первое – медленное загнивание. Мы уже потеряли экономическую независимость. Дальше наступает безнадежная отсталость во всех сферах жизни, — от  медицины и образования до обороноспособности, окончательный распад связей внутри общества. А это — путь к потере политической независимости.

Другое возможное окончание – уличный бунт, всё тот же распад общества и, наконец, распад государства.

Пусть никого не обманывает рейтинг Путина в 86%. Даже если цифра верна, она говорит о популярности всего лишь одного человека. А уважение к парламенту, суду, полиции, министрам правительства, — то есть ко всем остальным составляющим государства, — близко к нулю. Это крайне нестабильная ситуация.

Добавим сюда социальное расслоение: согласно так называемому децильному коэффициенту фондов, 10% самых богатых россиян в 16,8 раза богаче 10% малоимущих. Еще два-три года назад коэффициент составлял 14. Критической отметкой считается 10. А еще добавим, что это соотношение распределено между регионами неравномерно. Революционная ситуация в чистом виде. 

Теперь о революциях. Они начинаются не потому, что народу вдруг очень захотелось. Просто власть, зайдя в тупик, делает одно неловкое движение, и всё рушится совершенно неожиданно, за несколько дней. Так было в 1917, в 1991, в 1993 и едва не случилось после дефолта в 1998 году.

Основные черты революций в 1923 году блестяще проанализировал лучший русский социолог Питирим Сорокин. Опыт России 90-х гг., опыт украинского Майдана и «арабской весны» подтвердили его правоту. Сначала на  улицу выходят нормальные люди с умеренными требованиями. Но агрессивность в  обществе мгновенно увеличивается в разы (у нас она и так зашкаливает), и  лидерство захватывают радикалы. Кто стал ударной силой Белого Дома в 1993 г.? – Баркашовцы. Кто на арабской улице? – Исламисты. Кто на Майдане? – Ярош и ему подобные.

За революцией всегда следует хаос, а несбывшиеся надежды выливаются во вторую революцию, в которой побеждают либо большевики, либо национал-религиозные экстремисты, либо хунта.

Какое будущее предпочитаете: медленное загнивание или мгновенный распад общества и государства?

Я хочу сказать, что нет иного выхода, кроме как попытаться сменить власть конституционным путем, через выборы, в рамках закона, даже если законодательство уже искорежено и ущербно. К сожалению, никто, кроме «Яблока», на этом не настаивает. Лучше, если бы к этому стремилась не одна партия, а десять. Но десяти нет, есть одна. А ситуация, как в известном фильме:

— У меня было два варианта – погибнуть или спастись, — говорит Янковский-Мюнхгаузен.  

— И что же Вы выбрали?

— Угадайте…

 Господа, шутки кончились. Очень хочется спастись. Схватить себя за волосы и вытащить.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире